Ян Цзюнь никак не мог постичь Шань Я Туна до конца, ибо никогда прежде не встречал новичка, который бы столь хорошо разбирался в грязных приёмах этого мира.
С того самого дня, как он узнал, что Шань Я Тун нанял людей, чтобы те изображали репортёров и намеренно отвлекали внимание других журналистов на прошлой пресс-конференции, Ян Цзюнь понял: этот юноша – новичок с хваткой и невероятным умением вести игру.
И даже так во многих отношениях Шань Я Тун оставался для него загадкой. Например, почему, уже прижав Юань Вэня, он не добил его одним ударом, а предпочёл столь мягкий способ завершить скандальную историю?
Однако в иных вещах Шань Я Тун проявлял удивительную нечуткость. К примеру, он слишком близко сошёлся с Линь Юй Синь, а в этом кругу каждому известно, что у Сяо Ци Шэня и Линь Юй Синь было общее прошлое. Неужели Шань Я Тун не боится, что такая близость вызовет у Сяо Ци Шэня неверные толкования?
Ведь Сяо Ци Шэнь, пусть и всякий раз встречал Шань Я Туна мягкой, приветливой улыбкой, но в этом мире по-настоящему добрых людей не бывает. Если бы он был по-настоящему нежен, как вода, разве смог бы он в этом мире, где правят волки и тигры, взобраться на вершину, став Небесным королём?
Ян Цзюнь сидел за соседним столиком, рядом с ассистентом Сяо Ци Шэня, и наблюдал за ними – оба обменивались вежливыми улыбками, вели беседу, казавшуюся вполне дружелюбной.
Это зрелище вызывало у него такое чувство, будто он смотрит на самую совершенную картину в мире: она прекрасна, но именно из-за этой безупречности кажется фальшивой, неживой.
– Какие у тебя планы после завершения съёмок фильма? – Сяо Ци Шэнь смаковал красное вино с изысканной грацией.
– Господин Тан сказал, что в ближайшее время готовится мой новый альбом, и я планирую включить в него две песни на собственные стихи, – Шань Я Тун поднял бокал в ответном жесте, слегка отпил и добавил: – Возможно, скоро начнётся запись.
– Новый альбом? – улыбка Сяо Ци Шэня на миг окаменела, но тут же вернулась в прежнее русло. – Приятно, что господин Тан так внимателен к тебе. Это отличный шанс.
Шань Я Тун, будто не уловив скрытого подтекста в словах Сяо Ци Шэня, улыбнулся и поднял голову:
– Я постараюсь показать себя с лучшей стороны.
Ян Цзюнь, сидевший неподалёку, отвёл взгляд. Опять эта улыбка: застенчивая, но с тем особенным юношеским светлом, которая, как он подозревал, должна была действовать на юных девиц с убийственной силой.
Когда они закончили ужинать, небо уже окончательно стемнело, и за окнами заморосил мелкий, нудный дождь. Шань Я Тун отклонил предложение Сяо Ци Шэня подвезти его и попросил Ян Цзюня отвезти его домой.
Когда Шань Я Тун сел в машину и уехал, Сяо Ци Шэнь, оставшись в своём автомобиле, дал улыбке исчезнуть с лица, и его взгляд застыл, уставившись в пустоту парковки.
Его двоюродный брат, похоже, даже не стал проводить предварительную проверку этого новичка – сразу решил продвигать его наверх? В душе Сяо Ци Шэня, помимо некоторой тревоги, ворочалось нечто, в чём он не хотел себе признаваться: чувство, похожее на досаду, словно он считал, что нашёл сокровище, о котором никто не знает, а потом обнаружил, что и другие успели его заметить.
Выйдя из машины, Шань Я Тун открыл дверцу и бросил Ян Цзюню коротко, без тени участия:
– На дороге мокро, будь осторожен.
Ян Цзюнь, глядя, как юноша скрывается в лифте, приподнял бровь. Не такой уж этот парень и противный – по крайней мере, сердце у него ещё не окончательно зачерствело.
В лифте у Шань Я Туна зазвонил мобильный. Он взглянул на определитель номера:
– Лу Фань?
– Подготовка к записи завершена. Завтра приходи в студию на пробную запись, заодно исполни свои две песни – пусть музыкальный директор послушает и решит, подходят ли они.
– Понял, – Шань Я Тун отключил телефон и слегка нахмурился. С каких это пор работа над записью у малоизвестного артиста продвигается так стремительно? Или за четыре года в "Тяньгуане" наконец искоренили эту иерархическую пропасть?
* * *
Лу Фань слушал короткие гудки в трубке и тихо вздыхал. Этот юноша до странности походил на того человека своей манерой общения – ни слова лишнего в телефонном разговоре.
Однако это было не главное. Что действительно вызывало удивление, так это то, что юноша сочиняет песни сам. Слухи, ходившие о нём среди посторонних, Лу Фань слышал, но в этом мире слухи чаще всего ложны, и то, что он сам пишет музыку и стихи, вовсе не казалось чем-то невероятным.
* * *
Утро выдалось дождливое – осадки не прекратились, а лишь усилились. Шань Я Тун облачился в вязаный длинный кардиган, свободные брюки строгого покроя, в левом ухе у него поблёскивала маленькая серёжка в виде креста – образ получился опрятным, но отнюдь не шаблонным.
Завтракать он не привык, поэтому сразу сел в машину Ян Цзюня и направился прямиком в корпоративную студию звукозаписи.
Ян Цзюнь окинул взглядом простой, но со вкусом подобранный наряд юноши и поинтересовался:
– Ты завтракал? – для ассистента это был минимум профессиональной этики.
– Просто довези меня до студии, и всё, – ответил Шань Я Тун безразличным тоном.
Ян Цзюнь пожал плечами:
– О'кей. Кстати, Лу Фань звонил. Сказал, что звукорежиссёры уже в сборе, и сегодня на запись может прийти сам председатель Тан. Так что от того, как ты покажешь себя сегодня, зависит очень многое.
Шань Я Тун едва заметно кивнул, словно речь шла о чём-то простом, вроде выбора одежды или меню.
Ян Цзюнь едва не задохнулся от досады. Вечно этот человек сохраняет ледяное спокойствие, куда девалась та тревожная боязливость, которую он прежде проявлял, когда работал с Юань Вэнем? Нынешний его нрав был решительно несносен.
Шань Я Тун прибыл в студию за двадцать минут до официального начала записи: ни заискивающей почтительности, ни бестактной небрежности.
Лу Фань взглянул на часы, удовлетворённо кивнул, проводил юношу к мужчине средних лет, сидевшему на диване с бесстрастным лицом.
– Это наш музыкальный директор, Ян Ли Цзянь.
– Здравствуйте, господин директор, – Шань Я Тун с улыбкой протянул руку.
Ян Ли Цзянь мельком взглянул на юношу, поднялся с дивана и бросил:
– Готовьтесь к записи, – и, не удостоив даже взглядом повисшую в воздухе руку Шань Я Туна, развернулся и направился в другую сторону.
Шань Я Тун спокойно убрал руку – ни тени смущения, ни унижения на его лице не промелькнуло. Он кивнул стоявшему рядом Лу Фаню и шагнул в звукозаписывающую кабину.
Лу Фань поразился выдержке юноши. Он видел, как тот вошёл внутрь, – толстое стекло отгораживало его от внешней суеты, и Лу Фаню почему-то показалось, что по ту сторону – совершенно иной мир.
Шань Я Тун надел наушники, слегка перевёл дыхание и подал сигнал персоналу снаружи: готов.
Главная песня альбома была написана в жанре древнего ветра (1) – мелодия неторопливая, пропитанная грустью, и малейшая неточность в передаче настроения могла сделать её нарочито-фальшивой.
В аранжировке ведущую роль играли сяо (3), гучжэн и скрипка, а между ними вплетался звон колокольчиков каравана в бескрайней пустыне, рождающий щемящее одиночество и тоску.
Припев прошёл без сучка и задоринки. Внезапно Ян Ли Цзянь бросил в микрофон:
– Исполни песню целиком.
Шань Я Тун, услышав требование в наушниках, не стал переспрашивать – лишь утвердительно кивнул. Когда зазвучало вступление, он закрыл глаза, погружаясь в настроение, в атмосферу, в самую душу песни.
– "Мир людской – лишь миг,
Лес под инеем, сколько раз алел.
Дождь ласкает ветер,
В марте – россыпи огней и снов.
Ледяной туман –
Ветру не развеять пелену.
Где же тот напев,
Что звучит, как плач, из тишины?
Жду и гадаю, год за годом, век за веком…
Кто отопрёт мне дверь в тысячелетний сон?
Путник на заре –
В дымке снов всё тает силуэт.
Месяц золотит песок,
В октябре кружит песчаный смерч.
Сыплется стена –
Страннику её не превозмочь.
Колокольчик вдалеке…
Не твой ли это голос, не ко мне ль?
Тот, кого я жду всю жизнь,
Сквозь пески и время – подойди ко мне!
Год за годом, век за веком,
Тысячи дорог…
Тот, кого люблю,
Прими же, наконец, любовь веков моих".
Все, кто находился в студии, слышали это исполнение – казалось, перед ними явился сам человек, прождавший любимого тысячу лет. Земля, где он ждал, из зелёного луга превратилась в безбрежную пустыню, но он не сломился, он ждал непоколебимо, пусть эта одержимость переросла в безумие – из любви он продолжал ждать, веря, что однажды любимый вернётся к нему.
В песне "Тысяча лет" Шань Я Тун сумел передать не только пламенную глубину любви, но и тысячелетнее одиночество, и то, что даже в одиночестве остаётся надежда; в его голосе сплелись томление, страх, предвкушение, печаль – все оттенки души.
Слушатели, очарованные его пением, ещё не успели прийти в себя, а потому не заметили, что у входа в студию уже стоял Тан Жуань Цин.
Тан Жуань Цин смотрел на юношу внутри звукозаписывающей кабины – и смотрел ровно, спокойно. Он не принадлежал к миру шоу-бизнеса, он знал толк лишь в том, как извлечь из всего наибольшую выгоду. Но в этот миг он был захвачен пением юноши, и в первый раз в жизни песня заставила его сердце сжаться от горькой истомы.
– Очень хорошо, – кивнул Ян Ли Цзянь. – Эту песню перезаписывать не нужно. Переходим к следующей.
Запись прошла с первого дубля?!
Все присутствующие с изумлением уставились на юношу в кабине. На его лице не было и тени гордости. Он стоял там просто, бесстрастно, будто всё происходящее за стеклом его вовсе не касалось, а его единственная задача – петь.
Ян Ли Цзянь с одобрением посмотрел на состояние юноши. Поначалу он считал этого новичка просто протеже, который пролез наверх благодаря теневым правилам, да ещё и с подозрениями в фонограмме. К таким людям он относился с пренебрежением. Но этот юноша преподнёс ему ошеломительный сюрприз.
Приходилось признать: этого новичка стоит продвигать с полной отдачей.
То, что запись прошла с первого раза, удивило даже самого Ян Ли Цзяня, но эта песня была исполнена юношей до такой степени безупречно, что перезаписывать её просто не имело смысла.
Если бы сейчас кто-то при Ян Ли Цзяне посмел утверждать, что этот юноша поёт под фонограмму, он бы немедленно вскипел и осыпал того опровержениями. Выступление юноши было образцовым.
Как музыкальный директор, он ценил всех артистов, обладающих настоящим вокальным талантом.
И теперь он ценил этого юношу – это было решено так крепко, будто было приколочено гвоздями и железной пластиной (3), хотя ещё недавно он не удостаивал того даже взглядом.
* * *
Лу Фань, смотря на Шань Я Туна, испытывал сложные чувства. Этот юноша не уступал Цзин Ань Цзюэ ни в таланте, ни в умении владеть ситуацией. Стать суперзвездой для него было вовсе не несбыточной мечтой.
Лу Фань перевёл взгляд в сторону и только тогда заметил, что за его спиной стоят несколько человек, а впереди всех – председатель Тан, за которым выстроились его помощник и несколько топ-менеджеров.
Лу Фань увидел: во взгляде Тан Жуань Цина был только этот юноша, все остальные для него превратились в блёклый фон, будто их и вовсе не существовало.
Он замер, и взгляд его стал сложным, устремлённым на юношу внутри кабины. Понимает ли сейчас этот юноша, какое чувство зажглось во взгляде высшего руководителя компании?
Этот пристальный, сосредоточенный взгляд, это ощущение, что для него весь мир сжимается до одного человека, – неужели это то самое, что называют любовью?
Лу Фань поспешно одёрнул себя: пора прекратить эти бессмысленные домыслы. Откуда в этом мире взяться любви, которая начинается безо всяких причин?
Тан Жуань Цин и Шань Я Тун едва знакомы – разве может быть между ними любовь?
Более того, если бы Тан Жуань Цин и впрямь способен был любить, это было бы не менее невероятно, чем если бы воскрес сам Цзин Ань Цзюэ.
Мёртвые не воскресают, а Тан Жуань Цин не способен любить – это известно даже ребёнку.
______
1. 古风 (gǔfēng) – древний ветер – музыкальный и культурный жанр, стилизующий современное произведение под эстетику, поэтику и образность древнего Китая. Для таких песен характерны архаичная лексика, образы природы и истории, а также использование традиционных инструментов.
2. 萧 (xiāo) – сяо – традиционная китайская продольная бамбуковая флейта с закрытым нижним торцом. Если в древние времена сяо могли делаться не только из бамбука, но и из жада или фарфора, то в настоящее время их делают преимущественно из бамбука. На верхнем торце флейты делается наклонённое внутрь отверстие, в которое исполнитель направляет воздух. Изначально у сяо было только четыре пальцевых отверстия, позднее к ним добавились ещё два: пять расположены на лицевой стороне и одно – для большого пальца – на тыльной. Длина сяо может варьироваться в разных регионах и быть от пятидесяти до семидесяти пяти сантиметров и длиннее.
3. 铁板钉钉 (tiěbǎn dìng dīng) – литературный перевод – приколочено гвоздями и железной пластиной – устойчивая идиома, означающая, что дело решено окончательно и бесповоротно, не подлежит сомнению или пересмотру. Образ восходит к практике прочного закрепления предметов железными скобами, что символизирует незыблемость и надёжность.
http://bllate.org/book/18097/1737197
Готово:
