Готовый перевод Transmigration into a Book: The madman cannon fodder and the unlucky villain team up / Попадание в книгу: Безумный статист и невезучий злодей сошлись [💗]: Глава 5, 6

Глава 5. Пробуждение. Древесный дар остался при нём

А тем временем главная героиня Ли Сяосюэ прознала, что тот угрюмый, замкнутый, высокий и красивый мужчина тоже из столицы, и семья его, похоже, при деньгах и при власти.

Люди из глубинки грезили тем большим городом, что царил в народных мечтах, — Пекином!

Будто там земля усыпана золотом, а на улицах только и делаешь, что встречаешь сильных мира сего.

Даже в ту пору, когда «капиталистов» клеймили все кому не лень!

Но у денежных людей всегда находились свои способы выжить.

Куда лучше, чем её пролетарская семья.

Её парень, конечно, тоже из Пекина, но, по его словам, из простых рабочих.

К богатству и власти человека тянет безо всяких причин — этому не учат, это врождённый инстинкт.

Глаза Ли Сяосюэ лихорадочно блестели, и она раз за разом подбадривала себя.

Пусть ей и страшно было подступиться к товарищу Хэ, упускать шанс нельзя.

И она то и дело принималась увиваться вокруг Хэ Дунлиня.

Раз за разом терпела неудачу и в конце концов, отчаявшись, придумала дурацкий и подлый план.

В разгар работы, выбрав момент, когда Хэ Дунлинь мог её видеть, она будто невзначай попятилась — и рухнула в реку.

Закричала…

Хэ Дунлинь вовсе не желал лезть в чужие дела.

Но на кону была молодая жизнь, и врождённая порядочность пересилила напускное безразличие.

Прыгнул, вытащил девушку на берег.

И тут Ли Сяосюэ, «насмерть перепуганная», намертво вцепилась в Хэ Дунлиня, не разжимая рук, пока вокруг не столпился весь рабочий люд. Лишь тогда пришлось его отпустить, но она стояла, поникшая, дрожала всем телом — до того жалкое зрелище, что сердце невольно разрывалось от жалости, особенно у тех «добрых братцев», что обожали героиню, и у её парня.

Все они с покрасневшими глазами и лютой злобой сверлили Хэ Дунлиня взглядом, будто он совершил что-то чудовищное.

Хэ Дунлинь не обращал внимания на эти взгляды, но в душе его мутило от отвращения. Знал бы — не стал бы разводить сантименты.

И вот она, расплата за мягкосердечие?

Он резко оттолкнул Ли Сяосюэ, льнувшую к его груди.

— Я всего лишь спас тебя. Не выставляй всё так, будто я тебе чем-то обязан.

Хэ Дунлинь искоса глянул на этих тупоголовых парней.

Пусть он ни с кем не сходился, но о делах этой девицы в деревне всё же слышал.

Ничего не скажешь — хитрая особа. Вертит целой сворой мужиков, а те и рады: кормят-поят её, за неё работают, а она знай себе закрывает норму трудодней играючи.

Со всех концов света — братья да друзья.

Друзей побольше — путь полегче. Таков её метод выживания?

Ловко, что и говорить!

Он не желал становиться её мишенью — от души воротит.

— Но… но ты, когда в воде был… трогал моё… Я знаю, ты не нарочно, но что же мне теперь делать-то, у-у-у…

Ли Сяосюэ, будто перенеся чудовищное унижение, зашлась слезами и всем своим видом изображала: сказать страшно, молчать невмоготу.

Такой её видели впервые, и сразу становилось ясно — девчонку глубоко обидели.

И это ту, что всегда такая весёлая и живая!

Ну что за напасть!

И тут деревенские, наперебой, в один голос принялись ругать Хэ Дунлиня — того, кто её спас, — будто он воспользовался случаем и облапал её. Это же форменное безобразие!

Или извиняйся, или бери на себя ответственность.

В семидесятые годы отношения мужчины и женщины были до крайности щекотливой темой.

Ни шагу без огласки — иначе обвинят в распутстве.

Даже признанные жених и невеста обязаны были блюсти благопристойность и дистанцию.

Никаких вольных объятий: мужчина и женщина не должны касаться друг друга.

И пусть Хэ Дунлинь спасал утопающую, на глазах у всех это выглядело так, будто он воспользовался её беспомощностью.

Дело принимало неприятный оборот.

Особенно когда пострадавшая с таким убитым видом, запинаясь, давала понять, что Хэ Дунлинь в воде позволял себе нечто недозволенное.

Хэ Дунлиня захлестнула ярость. Лучше бы он тогда прошёл мимо.

Особенно бесили эти мужики, что обступили Ли Сяосюэ, заслоняя её, точно та вот-вот снова пострадает.

Хэ Дунлинь едва не рассмеялся в голос: что за цирк?

Разве не лучше было просто работать? Дёрнуло же его ввязаться.

Дошло до того, что все под диктовку Ли Сяосюэ требовали от Хэ Дунлиня взять её в жёны и нести ответственность. Пусть даже свадьбу сыграть не сразу, но дать слово — иначе как же быть бедной девушке?

Но Хэ Дунлинь был не из тех, кого легко запугать.

Ответил прямым отказом и процедил ледяное:

— Скорее умру, чем женюсь на такой. Тошно.

Ли Сяосюэ, взбешённая, тут же перешла в наступление и обвинила его в распутстве: мол, спасая её, он распускал руки.

Так Хэ Дунлиня забрали и отправили на трудовое перевоспитание в лагерь.

А Ли Сяосюэ — будто ничего и не было. Как жила, так и жила, ни в чём себе не отказывая.

Весь сюжет вертелся вокруг неё одной, и тот, с кем она была, тот и становился главным героем.

Полтора года спустя она с помощью Ань Чжихэна покинула Дацзян, и они вдвоём зажили в Пекине — работа, карьера, всё шло как по маслу.

Через три года в Пекине вновь встретила Хэ Дунлиня.

Несколько лет спустя Хэ Дунлинь погиб по нелепой случайности.

А героиня с героем жили себе счастливо, родили сына и дочку.

Но самое отвратительное — те, в Дацзяне, и те мужики, что обожали героиню, до конца своих дней лелеяли в сердце недосягаемую светлую любовь.

Даже обзаведясь семьёй и состарившись, не могли её забыть…

Дочитав книгу, словно досмотрев кино, Линь Фэн едва не выплюнул полный рот крови в бешенстве.

Бред, форменный бред!

Мерзость, тупоголовый писака, да он просто больной!

Больше всего он ненавидел эти типажи: всеобщая любимица, та самая светлая любовь, гарем.

Твою мать, в мире что, одна женщина осталась?

Ослепли все и не видят никого вокруг?

Подобная конструкция противна природе и идёт вразрез с законами бытия.

И это ещё умудрилось сложиться в целый мирок — да у этой вселенной тоже ни стыда ни совести.

Разъярённый, всё ещё в бессознательном состоянии, Линь Фэн стиснул кулаки и резко распахнул глаза!

Перед глазами — чернота. Ещё не рассвело?

Глубоко вдохнул, выдохнул.

Линь Фэн обрёл спокойствие и с ледяным хладнокровием принял факт: из постапокалипсиса его зашвырнуло в эпохальный роман.

Да ещё и в шкуру второстепенного пушечного мяса.

Жив — значит, есть надежда!

Он истребил несметные полчища зомби; одной плети было довольно, чтобы снести головы полутора десяткам тварей.

Он не был ни мягкосердечным добряком, ни терпеливым тихоней.

К тому же репутация безумца, угрюмого и дикого, доставшаяся ему от прежнего хозяина тела, села на нём как влитая.

Он мог отлично играть роль бешеного.

А если героиня осмелится перейти ему дорогу — он её в порошок сотрёт!

Убить — дело нехитрое. Но если уж она ему насолит, почему бы сначала не позабавиться, а уж потом прикончить?

И поглядит он тогда: падёт ли этот мирок, если героини не станет!

Линь Фэн слегка пошевелился — тело слушалось идеально, лёгкое и гибкое.

Похоже, эта ночь в отключке не прошла даром: он полностью освоился в новом теле.

Прежний Линь Фэн, которому жизнь была не мила, обрёл в смерти освобождение.

И единственное, что его держало, — племянник Линь Няньань.

Линь Фэн щёлкнул пальцами и дал про себя обещание:

«Не волнуйся. Линь Няньань — мой кровный племянник, и я выращу его как родного».

Едва эта мысль оформилась, как внутри что-то со щелчком встало на место, тело сделалось лёгким, а душа укрепилась прочнее прежнего.

Линь Фэн сел, скрестив ноги, на дощатом топчане и вслушался в ток особой силы внутри.

Из самой глубины мозга хлынула древесная энергия, стремительно расходясь по всему телу, питая его и исцеляя все скрытые повреждения.

Когда древесная сила совершила один, второй, третий круг, тело Линь Фэна пришло почти в полный порядок.

Он оставил лишь рану на голове — нарочно.

Дар при нём, а значит — он ещё повоюет!

___

п/п

* Идиома «五湖四海都是兄弟好朋友» (Со всех концов света — братья да друзья) — дословно «с пяти озёр и четырёх морей все братья и добрые друзья», китайское устойчивое выражение о широком круге друзей и знакомств.

* Идиома «朋友多了路好走» (Друзей побольше — путь полегче) — народная мудрость о пользе социальных связей.

* «Трудовое перевоспитание в лагере» (農場改造) — ссылка в трудовые лагеря в период Культурной революции.

* «Распутство» (耍流氓) — уголовно наказуемое «хулиганство» в КНР, под которое могли подпадать любые нескромные действия в отношении женщин.

* Запрет на прикосновения между мужчиной и женщиной — в соответствии с конфуцианской моралью и строгими нормами 1970-х годов.

Глава 6. Репутация бешеного — то, что надо

К этому времени небо уже посерело перед рассветом…

Выйдя и увидев Линь Фэна, который сидел на дощатом топчане, Линь Дашань на миг застыл, а потом спешно подбежал и озабоченно спросил:

— Сяо Фэн, как ты? Голова болит? Сбегать за лекарем?

От потока участливых вопросов у Линь Фэна потеплело на сердце, и он чуть кивнул.

— Четвёртый дядя, я в порядке, не волнуйтесь.

— Вот и славно, вот и славно. — Линь Дашань шумно выдохнул.

— Голодный, поди. Пойду поставлю завтрак.

С этими словами он торопливо скрылся в кухонной пристройке и живо развёл огонь.

Линь Фэн знал: из всей деревни лишь трое переживали за них искренне.

Он, Линь Фэн, родился в технологически развитой современности, сгинул в постапокалипсисе, кишащем зомби, и заново родился в мире нищеты и бедности —

где ни свободы передвижения, ни свободы слова, ни еды вдоволь, ни одежды. И в придачу — куча мутных людей и мутных дел.

Ну небеса и затейники!

Всё неймётся им меня мучить, да?

Что ж, повеселися.

Характер Линь Фэна хорошим можно было назвать с большой натяжкой. Скорее, ему было попросту лень выяснять отношения: люди вокруг казались ему муравьишками.

Все одинаково хрупкие твари, все смертны — никто не выше другого хоть на грош!

Потому он и жил без надрыва, легко.

Даже когда настал апокалипсис, он принял это спокойно: ел-пил, а когда надо было убивать зомби — не колебался ни секунды.

Когда его толкнули в толпу зомби, он не держал зла.

Судьба!

Он погиб, и тот человек тоже не выжил.

Возможность прожить ещё раз — пусть даже в книжном мире — имела свой смысл.

Будь что будет.

Возможно, он здесь именно для того, чтобы спасти Линь Няньаня и дать прежнему хозяину этого тела освобождение.

Ладно, шаг за шагом.

Даже в тёмные времена полно возможностей.

Роман о всеобщей любимице, купающейся в обожании? Если не пересекаться, ещё куда ни шло.

Но стоит ей тронуть его и его близких — живая героиня станет главным врагом.

Жалеть врага — значит быть безжалостным к себе.

Он всей душой стремился к миру, да только мир к нему не стремился.

И поневоле приходилось рубить сплеча.

Он ведь тоже действовал не от хорошей жизни…

В любом случае, бешеный псих — амплуа что надо, деревенские к нему привыкли.

Разложив всё по полочкам, Линь Фэн чуть тронул губы улыбкой и посмотрел за окно, где уже вовсю разлился свет.

Как красиво!

Денёк, похоже, будет солнечный.

— Дядя! — раздался тоненький молочный голосок.

Он обернулся: в проеме двери, держась за косяк, стоял мальчуган лет трёх и смотрел на него с ликующим изумлением.

Топ-топ-топ — подбежал, привалился к его коленям и потёрся щекой.

Задрал голову и уставился блестящими глазами.

— Дядя, я так испугался, что ты тоже меня бросишь. Не бросай меня, ладно? — большие круглые глаза наполнились слезами, и он с мольбой заглядывал Линь Фэну в лицо.

— Э-э, да как же я могу бросить нашего Аньаня? Ты же моя семья, моё сокровище.

Наш Аньань — такой послушный и милый, да у меня сердце не поднимется тебя оставить.

«До чего же лапушка», — Линь Фэн с улыбкой протянул руку и потрепал круглую пушистую макушку.

В постапокалипсисе новая жизнь не рождалась вовсе.

Хрупкие дети и старики умирали первыми — обращались в зомби, гибли от их укусов, становились жертвами или балластом, от которого избавлялись в первую очередь.

А он переродился — и сразу готовый сын!

Ну не чудо ли?

А что племянник? Сын и есть, хе-хе.

Линь Няньань замер в изумлении и глуповато уставился на дядю с приоткрытым ртом. Мысль билась одна: «Дядя головой ударился? С чего это он такой нежный и называет меня сокровищем?»

Ему вообще-то четвёртый год, он не трёхлетний несмышлёныш.

Что это с дядей?

Заметив полный замешательства взгляд Линь Няньаня, Линь Фэн невольно усмехнулся.

— Ладно, дядя не спятил и не рехнулся. Просто удар выбил из меня дурь, и я решил, что дальше мы заживём как следует и вырастим нашего Аньаня как полагается. Только так будет по совести перед родными.

Линь Фэн знал: этот ребёнок очень смышлёный — возможно, в отца, гены и впрямь штука могучая.

Так и вышло: Линь Няньань кивнул, прильнул к нему и весь засветился доверием.

— Дядя, пусть у тебя дальше всё будет мирно и спокойно. Я не хочу, чтобы ты опять пострадал. В горах опасно, можно и без мяса обойтись.

Линь Няньань понимал: дядя расшибся в горах, и не хотел, чтобы он снова туда ходил.

— Ну что ты, Аньань, не переживай. После того удара у дяди открылся особый навык, я теперь страшно сильный, и со мной точно ничего не случится.

Охотиться в горах Линь Фэн собирался и дальше, и ещё как можно чаще.

В конце концов, для обладателя древесного дара лес — что собственный задний двор.

Там он как рыба в воде, один взмах рукой — и солидный куш.

Это умение кормиться и выживать он намерен развить вовсю.

А что до земледелия и трудодней — он не горел желанием гнуть спину в поле с рассвета до заката.

Деталей книги он не запомнил, весь сюжет будто крутился вокруг одной героини.

Да и местная жизнь, хоть и напоминала семидесятые, была не такой суровой.

Такой вот вымышленный мир под Китай.

Нестыковок полным-полно, но кого это волнует?

Читателей занимало лишь то, как все мужики поголовно обожали героиню, — эдакий запредельный сюжет.

Им оставалось только завидовать, беситься да скрипеть зубами!

В комментариях ругались: мол, бред, чушь, но читали запоем.

Это не те семидесятые, что были в его Китае, — вот там действительно пришлось бы туго.

Ни слова лишнего, ни шагу без спроса, ни гроша в кармане.

Капиталистов травили всем миром, а беднейшее крестьянство, напротив, пребывало в относительной безопасности.

Городские образованные, сосланные в деревню, уподоблялись рабочей скотине, а уж в глухих углах их участь была совсем горькой.

Удастся ли вернуться — зависело от судьбы!

Если в городе оставались связи — могли отозвать через год-два на работу.

Если связей не было и сам человек не умел вертеться — мог навсегда осесть в деревне, жениться, нарожать детей.

Кто в то время умел ловить момент — те были отчаянными людьми!

Линь Фэн не питал симпатий к тем десятилетиям в истории Китая — слишком мрачно.

Горько и зло.

Поэтому даже романы про те времена он обходил стороной.

И, как следствие, о семидесятых не знал ровным счётом ничего.

Приходилось незаметно присматриваться, потихоньку разбираться.

Больше слушать, меньше болтать, не стесняться спрашивать.

В конце концов, он же безумный; если иногда поведёт себя не совсем обычно — это в рамках образа, его поймут.

— Сяо Фэн, Аньань, завтракать! — донёсся голос Линь Дашаня из кухни.

— Иду, четвёртый дедушка!

— Иду, четвёртый дядя.

Линь Фэн спустил ноги с топчана, и Линь Няньань тут же перепуганно метнулся поддержать его, но с его короткими ручками и ножками сумел лишь ухватиться за штанину.

— Спасибо, Аньань. Дядя сам дойдёт, не надо меня держать.

Не хватало ещё, чтобы его вёл под руку едва вылупившийся птенец.

Взрослый мужик — с чего ему быть таким хлипким.

— Ну ладно, я тогда рядом пойду.

Линь Няньань послушно засеменил следом, и оба вошли в кухню.

Завтрак был простым, но по здешним меркам неплохим.

По миске рисового отвара, тарелка солений и омлет.

Яйца принёс Линь Дашань, а рис и соленья у Линь Фэна водились свои — в еде он бедствовал меньше других.

— Сяо Фэн, я глянул — у тебя в кадке ещё есть рис, ну и сварил жидкую кашу. Ты ранен, надо бы поправиться, вот и зажарил яичко. Да и Аньань вон худенький, ешьте побольше, — улыбнулся Линь Дашань.

— Четвёртый дядя, садитесь с нами.

Заметив, что Линь Дашань не поставил прибора для себя, Линь Фэн сказал.

— Да не, я дома поем. — Линь Дашань махнул рукой.

— Четвёртый дядя, не поедите — я тоже не притронусь. Вы всю ночь с нами провозились, вы самый родной нам человек, и отказаться от завтрака — на что это похоже? Я, Линь Фэн, не обеднею из-за одной тарелки.

Линь Фэн положил палочки, выпрямился на табурете и посмотрел на него серьёзно.

Линь Няньань, подражая, тоже напустил на себя строгий и важный вид.

— Ну хорошо, хорошо, поем.

Линь Дашань со вздохом взял миску и палочки, и они вместе сели завтракать.

После еды заглянул лекарь и осмотрел Линь Фэна.

Удовлетворённо глядя на него, он сказал:

— Сяо Фэн, молодой — значит, крепкий, поправляешься отлично. Впредь будь осторожнее, не заставляй нас волноваться!

— Спасибо, дядя Чжан! — этот лекарь был добрым другом отца Линь Фэна и впрямь принимал их заботы близко к сердцу.

___

п/п

* «Как рыба в воде» (如魚得水) — устойчивое выражение, означающее идеально подходящую среду, полную свободу действий.

* «Гнуть спину с рассвета до заката» (面朝黃土背朝天) — дословно «лицом к жёлтой земле, спиной к небу», образное описание изнурительного крестьянского труда.

* Образованные в деревне (下鄉知青) — отсылка к политике «восхождения в горы и спуска в деревни» в период Культурной революции.

* Семьдесят лет — имеется в виду «тёмное десятилетие» (примерно 1966–1976) со строгой цензурой, регламентацией быта и политическими кампаниями.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: перевод редактируется

http://bllate.org/book/17839/1707760