Выйдя из кабинета начальника отдела, Доджин повернул голову в сторону офиса первой группы.
Там было пусто. Похоже, как раз наступило время ужина, и все вместе ушли поесть.
Полностью покинув территорию отдела по расследованию особо важных дел, он остановился перед лифтом. Держа в руке сигарету и зажигалку, он безучастно смотрел на поднимающиеся цифры на панели, когда из только что прибывшего лифта начали выходить люди. Ответив легким кивком на приветствия детективов, он прошел мимо них и зашел внутрь.
Пунктом его назначения была крыша.
Щелк. Щелк.
Он легко открывал и закрывал ногтем крышку газовой зажигалки в своей ладони. Эта старая зажигалка принадлежала его матери. Когда та, что сейчас жила где-то на этой земле, уходила, это была едва ли не единственная вещь, оставленная ею после себя. Доджин, обычно не пользовавшийся выцветшими вещами, раз за разом чинил и оставлял именно ее — это было своего рода упрямством.
Способ матери, которая выбрала побег, бросив сына, он не одобрял, но понимал. С точки зрения математического расчета она, должно быть, решила, что вырваться на свободу принесет гораздо больше счастья, чем оставаться рядом с отцом. Проблема заключалась в том, что если уж бросать, то обоих, а если забирать под крыло, то тоже обоих. У нее было всего два сына, но одного она бросила, а другого забрала с собой.
Биологический отец, который забрал оставшегося в одиночестве Доджина и внес его имя в реестр, поставив его рядом со своим и именем законной супруги, как-то раз, отдавая ему эту зажигалку, произнес:
— Твоя родная мать не то чтобы не любила тебя, просто она любила тебя меньше, чем твоего старшего брата.
В чем же именно он, будучи ребенком, уступал своему брату? Доджин размышлял об этом на протяжении всей жизни, но так и не смог найти причину. Сколько бы он ни старался становиться все лучше и превосходнее, мать так и не пришла, чтобы забрать его.
Этот случай научил его тому, что любить меньше — ничем не отличается от того, чтобы не любить вовсе. Конечный итог в виде отказа от тебя оставался неизменным. Благодаря этому в нем зародилось недоверие к чувству любви в любых его проявлениях. Он думал: если даже родившая его мать так легко разжала ладонь, то кто вообще станет держать его за руку всю жизнь?
Пока он был погружен в эти безрадостные мысли, со звуком «дзинь» двери открылись.
Миновав коридор, он вошел в открытый дверной проем, ведущий на крышу, и внезапно замер. Скука и банальность в его холодном взгляде стали постепенно уступать свои позиции. Равнодушие отступило, и его место мгновенно, словно вода, прибывающая в аквариум, заполнило любопытство. Впереди, вдали, на скамейке у самого ограждения, свернувшись всем телом, сидел гость, пришедший раньше него.
Нам Хеджун?
Перепутать этот силуэт со спины, за которой явно крылась целая история, было решительно невозможно. Он-то думал, что тот ушел ужинать, но Хеджун, похоже, снова явился посмотреть на небо.
Крыша правительственного здания являлась зоной с ограниченным доступом, поэтому круг лиц, имевших право сюда входить, был узким. Доджину нравилось, что здесь безлюдно, и он часто поднимался сюда, чтобы в одиночестве выкурить сигарету. И вот, только за этот год он уже в пятый раз сталкивался здесь с Хеджуном.
Время всегда совпадало с моментом, когда солнце клонилось к закату.
Это происходило тогда, когда синева неба окрашивалась в необычные, словно готовые вспыхнуть оттенки.
Вместо того чтобы спуститься обратно, Доджин прислонился к опорной колонне позади, взял в рот сигарету и прикурил. Его взгляд был четко зафиксирован на Хеджуне.
— Ф-у-у.
Глаза Доджина, бесшумно выдохнувшего дым, превратились в видоискатель камеры, аккуратно запечатлевший контуры объекта. Стоило ему поднять голову, проследив за отрешенным взглядом Хеджуна, как на самом краю поля зрения оказалось налившееся красками небо. Оно было наполовину синим, наполовину багровым, рождая двусмысленное ощущение. Для его собственного глаза это было совершенно обычное, одинаковое изо дня в день закатное небо. О чем, в конце концов, думает Нам Хеджун, глядя на этот угасающий конец дня?
Доджин изначально был глух к чужим эмоциям. Поскольку в них не было пользы и ценности, необходимость обращать на них внимание отпадала. Однако то, что принадлежало этому одиночке, словно бережно высушенному на солнце, раз за разом продолжало попадать в его кадр.
На каждом месте происшествия всегда скрыты психологические зацепки. Растрепанная слабость Нам Хеджуна, которую он обычно пытался хоть как-то скрыть и утаить, под этим закатным солнцем всегда проявлялась в полной мере. Должно быть, он сбежал в это безлюдное место, желая спрятаться, но перед закатным светом Маняна его присутствие всякий раз оказывалось раскрыто. Через лицо Нам Хеджуна, смотрящего на эту вечернюю зарю, Доджин узнал, что такое тоска и каково это — быть одиноким. Чувствуя, что это ощущение, заставившее его узнать то, чего он знать не хотел, крайне неприятно, он все же поразительным образом не мог оторвать взгляд.
Он прямо как Маленький принц.
Глядя на Хеджуна, который завороженно смотрел только на небо, он невольно вспоминал главного героя той сказки, которому было так одиноко, что он смотрел на закат сорок три раза за день. Его любовь к природе, очевидное чувство ответственности и то, как он подавлял собственную печаль, чтобы первым утешить других, — все это очень напоминало маленького принца из той книжки. У Хеджуна, как и у того одиночки, наверняка не было иного подходящего развлечения, кроме созерцания заходящего солнца. Пожалуй, это следовало назвать утешением.
Нам Хеджун, спускавшийся вниз после того, как вот так посмотрел на небо, снова бодро вел свою повседневную жизнь, словно человек, смирившийся с одиночеством. Что именно или кто заставляет человека так отчаянно за что-то цепляться? Что гонит его вперед, не позволяя сдаться, даже когда он истощен и силы на исходе? Было бы ложью сказать, что ему не любопытно. Пылкая увлеченность Нам Хеджуна всегда пробуждала его в самом странном смысле этого слова.
Сделав затяжку, Доджин неторопливо выдохнул. Серый дым постепенно растворился без следа.
Он заметил, как Хеджун, до этого неподвижно смотревший на небо, вдруг пошевелился. Из-за того, что тот слегка развернулся вполоборота, в поле его зрения попал плавный профиль. Зрелище того, как заходящее за горизонт слепящее солнце озаряло одинокое тело, оставленное на скамейке, и уставшее лицо, которому не на кого было опереться, казалось необъяснимо прекрасным.
Объект его наблюдения, уткнувшийся лбом в поднятые колени, тяжело вздохнул и снова поднял взгляд к небу.
Нам Хеджун не плакал.
Тем не менее Доджину казалось, будто он видит блеск, задрожавший в этих глазах.
— ...
Рука Доджина, сохранявшего внешнее спокойствие, постепенно задвигалась. Собираясь стряхнуть пепел на землю, он неосознанно обнаружил серо-белые крупицы, упавшие на мысок его начищенного туфля. Цыкнув языком, он затушил сигарету о землю и снова посмотрел на Хеджуна.
Ветер всегда изменчив.
Вместе с прохладным ветром к нему, застывшему в жестком оцепенении посреди вечной зимы, тоже пришла весна.
Пыльца цветов нового времени года, покоившаяся доселе на изящном ковре, пушистым слоем опустилась на него. В тот миг, когда он с трудом сглотнул ее пересохшим горлом, он почувствовал, как меняется температура его тела, устремленного взглядом на Хеджуна.
Понемногу.
Едва заметно.
Словно поднимался легкий жар.
Черт.
Прикрыв гладкий подбородок рукой, от которой еще слабо пахло никотином, он быстро покинул крышу, оставив живописную вечернюю зарю позади.
Скрип.
Раздался звук закрывающейся двери.
Когда Хеджун, почувствовав чужое присутствие, обернулся к выходу, Доджин уже бесследно исчез.
***
В конце концов, все события просто происходят.
Это был единственный неизменный закон, который Доджин усвоил за свою жизнь. Единственная константа, высоко поднявшая голову среди всевозможных переменных. Это событие должно было произойти. И не имело значения, что именно. Это не было связано ни с трагедией, ни с комедией. В этом не было ничьей вины, и это не являлось происшествием из какой-то грандиозной категории вроде судьбы. Оно просто случается — точно так же, как течет время, дует ветер и завтра утром снова встает солнце.
Однако порой люди забывали об этом и продолжали жить. Они несли в себе чувство вины, будто то или иное событие произошло именно по их оплошности. В большинстве своем так себя чувствовали близкие жертв преступлений. Исключения случались редко.
В его глазах эта семья, судя по всему, ничем не отличалась от остальных.
Отец, будучи детективом убойного отдела, являлся настолько жестким следователем, что однажды даже был понижен в должности за превышение полномочий при расследовании, но затем внезапно уволился. Рапорт об уходе он написал на следующий год после смерти жены, так что это определенно следует считать последствием того происшествия.
Глубокая ночь, время перевалило за полночь.
Доджин, который не ушел домой, а остался в кабинете начальника отдела и читал чье-то досье, слегка постучал прямым пальцем по рабочему столу. На мониторе перед ним были открыты сведения о семейном положении и особых отметках руководителя первой группы Хеджуна.
Пробежав глазами по строчкам, он снова прокрутил страницу к самому верху, и на него спокойно уставилось сияющее лицо с мягкой улыбкой, запечатленное в темно-синей парадной форме.
А его сын стал полицейским. Пожалуй, это тоже...
До сих пор он не стремился узнать о Нам Хеджуне слишком подробно. Сам по себе он был человеком, который делал только то, что необходимо. У него не было энергии, которую можно тратить на ненужные дела. Однако в последнее время он стал часто растрачивать силы на пустяки. И в самом центре этой потери времени находился мужчина в парадной форме.
Он достал из лотка одну папку с делом. Это были застарелые материалы расследования, бумага которых от времени уже успела пожелтеть. Доджин слышал, что их едва отыскали в самом углу склада, где хранились давние нераскрытые дела. Бегло перелистывая потяжелевшие, словно от сырости, листы и оценивая их взглядом, он потянулся за сигаретой.
В здании Главного управления курение было безоговорочно запрещено везде, кроме специально отведенных комнат. Немного посомневавшись, он настежь распахнул откидное окно за спиной и прикурил сигарету. Он подумывал подняться на крышу, но из-за того, что в памяти всплыла недавняя встреча там с Хеджуном, это желание почему-то пропало.
Делая затяжку за затяжкой, он снова открыл первую страницу документов и стал внимательно, лист за листом, изучать их. В этом старом деле обнаружилось куда больше жестокости, чем можно было предположить.
— Человеком, который первым обнаружил тело жертвы, убитой с особой жестокостью — ей нанесли десятки ножевых ранений, — оказался...
На следующей странице, которую он перевернул, перед его глазами предстали именно те буквы, о которых он и догадывался.
— Сын-старшеклассник.
Просматривая фотографии с ужасающего места происшествия и изучая характер жутких повреждений на трупе, он цыкнул языком.
— Надо же, этот ублюдок умудрился остаться в здравом уме.
Даже когда он не знал точных обстоятельств, он примерно догадывался, что все обстояло именно так. Неожиданностей не произошло.
Продолжая следить за текстом глазами, он закономерно пришел к одному выводу. У Нам Хеджуна была привычка: в каждый момент, когда наступали трудные времена, он отчаянно и крепко стискивал зубы и терпел. Он не говорил, что ему тяжело, не показывал виду, что истощен, а лишь спокойно переводил дух, отчаянно твердя себе под нос, что сможет со всем справиться сам. Интересно, понимает ли он сам, насколько шатким является это его дыхание.
При виде этого придурка, который поставил на кон всю свою жизнь ради других, на душе становилось скверно. Зачем так рваться вперед, если, как бы ты ни бился, в итоге тебя все равно бросят? Он не знает этого или знает, но ему все равно? Если первое — он глуп, если второе — глуп вдвойне.
Прижав и прикусив нижнюю губу, он снова сосредоточился на документах.
— В круг подозреваемых вошли одноклассники жертвы, местные жители, а также все те, кого арестовывал ее супруг...
Доджин стряхнул пепел с сигареты, зажатой между пальцами. По мере чтения в глаза стали бросаться детали, схожие с материалами расследования, которые Нам Хеджун в прошлом месяце искал в архиве дел. В то время он ошибочно посчитал, что тот просто хочет перевестись в убойный отдел, из-за чего у него поднялось раздражение, но теперь, судя по всему, дело было в другом. По мере изучения этого отчета ему разом стали понятны даже те скрытые причины, по которым Хеджун так не хотел подробно объяснять ему ситуацию.
Не хочет, чтобы его поймали на слабости, вот оно что.
Такая непреклонная гордость утомляет и доставляет хлопоты.
Но почему же она не вызывает у него отторжения?
Тяжело вздохнув, он сделал еще одну затяжку. Едкий дым словно забил пересохшее горло. Пытаясь дать себе немного воздуха, он слегка ослабил узел галстука, как вдруг снаружи кабинета послышались шаги. Доджин повернул голову и сквозь окно увидел Хеджуна, который стоял там с выражением лица, точь-в-точь как у строгого инспектора по делам несовершеннолетних. В его безжалостном взгляде, направленном прямо внутрь кабинета начальника отдела, читалось:
Ты попался.
Заметив сигарету, зажатую между пальцами, Доджин нахмурился.
Проклятье.
Поспешно тушить сигарету означало бы признать свою вину. Пока он медлил, не предпринимая никаких действий, Хеджун торопливо постучал в окно, обошел его и, рывком распахнув дверь кабинета, вошел внутрь. Его силуэт, уверенно шагнувший вперед и выросший прямо перед ним, выглядел решительно и гордо.
Доджин, решив для начала понаблюдать за ним, бросил взгляд на настенные часы и заговорил первым:
— Вы все еще здесь?
— Членов группы я отпустил. Остался только я.
— Похоже, вы откуда-то возвращаетесь.
— Да. Я так долго просматривал записи с камер видеонаблюдения, что глаза начали слезиться, поэтому немного походил по улице. Сегодня ночное небо очень красивое.
Обычно, когда начинается полицейское расследование, люди представляют себе картины с ежедневными опросами на улицах и засадами, но в действительности все обстояло не совсем так. Напротив, гораздо чаще приходилось сидеть в помещении, прокручивая и снова пересматривая всевозможные записи с камер, чтобы обнаружить хоть какую-то мелкую зацепку и уже от нее распутывать весь узел.
Вот уже несколько дней первая группа точно так же раз за разом просматривала записи с камер вокруг места происшествия, уходя домой под утро. И среди них позже всех неизменно уходил вовсе не самый младший в группе и не самый опытный ветеран, а их начальник — Хеджун. Похоже, сегодня все повторялось.
Он никогда не отлынивал от работы. От этого настроение Доджина, и без того бывшее неважным, окончательно пробило дно.
— Руководитель Нам, вы вообще заглядываете в офисы других групп?
— А зачем мне туда смотреть?
— Первая группа — единственная, где руководитель остается на рабочем месте дольше всех.
— Я тоже впервые вижу начальника отдела, который сидит здесь, когда все детективы уже ушли домой.
— Что ж. Будем считать, что мы квит. Не устраивайте мне тут сцен и идите дальше портить себе зрение.
— Я увидел, что отсюда идет дым, так что ничего не мог с собой поделать. Нужно с этим разобраться.
Между длинными пальцами Доджина сигарета все еще испускала слабый дымок. Хеджун, который смотрел на нее и выжидал удобный момент, без предупреждения протянул руку и выхватил укоротившееся сигарету.
Доджин, у которого в мгновение ока отобрали вещь, спокойно осведомился:
— Что это значит? Какая грубость.
— Я тоже хотел соблюсти приличия. Однако курение внутри помещения — это нарушение внутреннего устава.
— Знаю.
— В здании Управления есть несколько курилок. Вы перевелись сюда больше полугода назад, а до сих пор, видимо, не в курсе.
— Это я тоже знаю. Ближе к делу. Излагайте только суть.
— Начальник Са, вы курили в неположенном месте, следовательно, нарушили статью 9 Закона о содействии охране здоровья граждан.
— Я что сделал? Нарушил?
— Да. Нарушили. Получается, вы пойманы с поличным.
Доджин, который до этого передавал свои мысли лишь острым взглядом, устроился в кресле поудобнее и высокомерно уставился прямо на Хеджуна. В его потемневших от раздражения глазах отчетливо читалось:
И что же ты, ничтожество, собираешься со мной сделать?
Раз уж дело дошло до такой реакции, со стороны Хеджуна теперь должен был последовать хоть какой-то ответный выпад. Однако сегодня все пошло иначе. Выбрав вместо слов действие, Хеджун развернулся с сигаретой в руке. Он стремительно бросился в самый дальний угол комнаты и принялся вовсю махать тлеющим окурком прямо под датчиком пожарной сигнализации, расположенным в верхней части стены. В его решительных движениях не было ни капли лишней суеты. Вскоре сизый дым, точно копоть из заводской трубы, вертикально устремился вверх. Посчитав, что одного раза недостаточно, он сделал еще несколько взмахов, явно преследуя конкретную цель.
Доджин, наблюдавший за этой чередой событий, с досадой откинул голову назад, оперевшись затылком о подголовник кресла.
Блять...
Именно в этот момент.
Пи. Пи. Пи. Пи.
Раздался оглушительный сигнал тревоги. Немногие детективы, остававшиеся в офисе до рассвета, поднялись со своих мест словно зомби и уставились в окно кабинета начальника отдела. Доджину стали неприятны эти полные любопытства взгляды, и он несколько раз махнул рукой, приказывая им проваливать, после чего зеваки тут же разбрелись. В итоге в этом пространстве снова остались только они вдвоем.
Самым поразительным в Нам Хеджуне было то, что даже в такой ситуации он нисколько не тушевался. Доджину казалось невероятным, как Хеджун, не имея за душой абсолютно ничего, умудряется так безрассудно перечить ему. До сих пор в его жизни встречались лишь те, кто заискивающе смотрел ему в рот. Даже члены семьи, с которыми он рос с самого рождения, скорее испытывали перед ним трепет, но никогда не позволяли себе вольностей. Подобного чудака он встретил впервые.
Так было и сейчас. Вместо того чтобы поспешно сбежать с места происшествия, Хеджун, напротив, с невозмутимым видом подошел ближе и даже самолично затушил сигарету о плоскую пепельницу, так что Доджину захотелось чуть ли не поаплодировать ему.
В тот самый миг, когда Доджин собирался разомкнуть губы, на столе зазвонил внутренний телефон, из-за чего разговор пришлось отложить.
С раздражением потерев лицо одной рукой, он снял трубку и ответил низким голосом:
— Да, начальник отдела по расследованию особо важных дел Са Доджин слушает.
Молча выслушав то, что говорил собеседник на том конце провода, он с силой прижал кончики пальцев выпрямленной ладони ко лбу.
— Знаю. Пожара нет. Отключайте. Да.
Клац.
Опустив трубку на рычаг, он спокойно поднял взгляд на Хеджуна. Через несколько секунд сирена, пробудившая предрассветный час, смолкла. В кабинете воцарилась тишина.
http://bllate.org/book/17759/1875361
