На пятый день полевые учения наконец закончились. Поскольку вечером предстояло возвращение в город, Бо Кун не стал тайком сбегать, а двинулся в столицу вместе со всем отрядом.
В городе первым делом нужно было доложиться в Северном лагере. Пока прошли все построения и формальности, пока распустили строй — уже стояла глубокая ночь.
Остальные, кому лень было тащиться домой, заночевали прямо в лагере. И только Бо Кун, как всегда, пошел своим путем: едва объявили роспуск, он со всех ног кинулся в ведомство Цзяофан. Сегодня он возвращался позже, чем в предыдущие дни, и боялся, что без ухода состояние Чу Ичэня, которому только-только стало полегче, снова ухудшится.
Однако, подбегая к дому, он еще издали заметил горящий в комнате Чу Ичэня свет.
Бо Кун удивился. Чу Ичэнь все эти дни пролежал в забытьи, и по ночам в комнате не должно было быть света. А теперь горит. Неужели...
При этой мысли он рванул вперед со всех ног, преодолел последний отрезок, взбежал на второй этаж и распахнул дверь.
За столом сидел худощавый силуэт. Чу Ичэнь небрежно накинул на плечи верхнее платье, и на его лице еще лежала печать измучившей его за эти дни болезни. То ли оттого, что он только что пришел в себя, реакция у него была замедленная: прошло какое-то мгновение после того, как Бо Кун отворил дверь, прежде чем он, будто внезапно очнувшись, повернул голову ко входу.
— Ты проснулся! — Бо Кун от радости аж завилял хвостом. Сейчас он, правда, был в человеческом облике и хвоста никто не видел, но счастье, написанное у него на лице, невозможно было не заметить.
— Да, только что, — Чу Ичэнь попытался улыбнуться в ответ, но улыбка вышла до того натянутой и фальшивой, что он тут же ее погасил.
— Тебе еще где-нибудь плохо? Жар прошел? — говоря это, Бо Кун шагнул вперед и уже протянул руку, чтобы потрогать лоб Чу Ичэня, но на полпути вдруг осекся: вспомнил, как Чу Ичэнь отстранялся от него в ночь перед болезнью. Во сне-то можно было тайком коснуться, а наяву — уже нехорошо. Он отдернул руку.
Чу Ичэнь заметил это движение. Он, кажется, догадывался, отчего Бо Кун так сделал, и в его глазах промелькнуло что-то сложное, трудноуловимое. Но он только постарался сказать самым обыденным тоном:
— Гораздо лучше. Жар спал.
— А. Ты, наверное, голоден? Я схожу принесу чего-нибудь поесть, — Бо Кун уже развернулся к выходу. Чу Ичэнь пролежал без памяти пять дней, и все это время его питанием были лишь несколько глотков рисового отвара, да и те он по ночам часто выдавал обратно. От болезни его и без того худое тело стало почти бесплотным, и Бо Куну не терпелось поскорее откормить свою лаопо обратно.
Однако Чу Ичэнь остановил его:
— Не надо. Юнь Мо поставил на кухне куриный бульон, должно быть, уже почти готов.
Едва он это произнес, как в дверь постучали. Решив, что это Юнь Мо, Чу Ичэнь крикнул: «Войдите».
Но когда дверь отворилась, он увидел Лин Хуна.
— Чу-гунцзы, куриный бульон готов. Юнь Мо занят, так что я вместо него принес вам, — с улыбкой сказал Лин Хун.
При виде Лин Хуна Чу Ичэнь замер на секунду, а когда тот приблизился к столу с горшком бульона и, прячась от глаз Бо Куна, бросил ему выразительный взгляд, лицо Чу Ичэня в одно мгновение перекосило, будто он увидел призрака.
Бо Кун ничего не понимал. Он переводил взгляд с Чу Ичэня на Лин Хуна и обратно. Лин Хун, поставив бульон, тут же ушел. С виду все было совершенно обыкновенно. Бо Кун решительно не мог взять в толк, с чего это у Чу Ичэня вдруг так изменилось лицо.
— Тебе опять где-то плохо? — спросил он.
— Нет... ничего! — отрывисто и как-то дергано выкрикнул Чу Ичэнь, точно его застали врасплох.
Он, кажется, и сам осознал, что ведет себя неестественно, поэтому быстро взял себя в руки и уже обычным тоном добавил:
— Просто на мгновение закружилась голова. Сейчас прошло.
— Может, сходить к лекарю? — предложил Бо Кун.
— Не надо, это все пустяки. Я просто отдохну, и все пройдет, — Чу Ичэнь через силу растянул губы в улыбке.
— А, — протянул Бо Кун. — Тогда выпей пока бульону, я налью.
— Нет! — голос Чу Ичэня снова взлетел до крика. Он поспешно, опережая Бо Куна, схватил половник и, лишь стиснув его в пальцах, чуть успокоился. — Я сам налью.
Бо Кун, совершенно сбитый с толку всеми этими странностями, только и смог через паузу снова выдавить: «А».
Бульон был только что с огня, еще обжигающе горячий. Чу Ичэнь рассеянно помешивал его ложкой. Смотрел он будто бы в миску, но мыслями витал где-то далеко. В ушах снова и снова звучали слова Чжао Е.
«Кто вершит великие дела, тот не дает волю чувствам!»
«Ичэнь, мы не можем позволить себе так рисковать.»
Чжао Е был прав. Попытаться довериться Бо Куну значило бы поставить на кон все: свою жизнь, жизнь Чжао Е, жизни всех его людей.
Клан У пустил корни глубоко и мощно, сдвинуть его с места было почти немыслимо. Их замысел не терпел ни единой осечки, и Бо Кун, который нечаянно узнал их тайну, был той самой осечкой. Нужно было послушать Чжао Е. Убрать его.
Но Бо Кун был так добр к нему. Если по чести, после покойных родителей Чу Ичэнь не встречал никого, кто относился бы к нему с такой искренностью.
Убрать Бо Куна… против этого восставало все его сердце, все его существо. Но потакать сердцу — значит идти к поражению. Во все века ни один великий император или полководец не был движим чувствами.
Взять хоть У Шэна: десять лет назад он обрушился на дом Чу безжалостно и беспощадно. Если Чу Ичэнь будет мягкотелым и сентиментальным, то с чем он вообще сунется против такого злодея?
Чтобы одолеть У Шэна, надо быть злее и безжалостнее его самого!
На нем висел кровавый долг за тридцать две души семьи Чу. Он жил только ради мести и ради нее мог пойти на что угодно. Да, на что угодно! Даже если ради этого придется стать подлым, бессовестным, черствым негодяем.
Пальцы Чу Ичэня, сжимавшие ложку, побелели. Он почти садистски заставлял себя воскрешать в памяти те воспоминания, от которых всегда в ужасе бежал. Снова и снова он прокручивал в голове, как У Фэн с солдатами врывается в ворота его дома, как отец падает в лужу крови. С каждым вспоминанием ненависть в его сердце становилась глубже, а сердце все холоднее.
Постепенно Чу Ичэнь почувствовал, что окоченел, словно труп, что в нем не осталось ни капли живого тепла. Но вместе с тем он стал пугающе спокоен: ни паники, ни прежних колебаний.
Когда бульон немного остыл, он поднял на Бо Куна лицо с безупречной улыбкой и произнес ласково:
— Может, и ты выпьешь мисочку? Мне одному целый горшок не одолеть.
— Ага, — Бо Кун решил, что жена решила его покормить, и радостно согласился.
Чу Ичэнь взялся за половник. Лин Хун принес две миски и перед уходом успел подать ему знак: та, что с меткой, — для Бо Куна.
С идеальной улыбкой на лице Чу Ичэнь зачерпнул бульон. Рука не дрожала: он сам себе поражался. Он медленно протянул миску с отравой Бо Куну, и тот без тени подозрения принял ее. Чу Ичэнь безучастно следил за ним, ожидая, когда он сделает глоток. Мысль будто замерла. Внутри не было ничего, кроме мертвенного холода.
Но когда Бо Кун уже поднес миску к губам, его ноздри едва заметно дрогнули, а лицо на мгновение застыло.
Он не стал пить, но и миску не опустил. Долго, молча, Бо Кун смотрел на Чу Ичэня, а потом вдруг спросил:
— Я тебя чем-то расстроил?
— Нет, с чего ты взял? — в холодной, мертвой пустоте внутри Чу Ичэня шевельнулось изумление.
Бо Кун не ответил. Радость, еще недавно светившаяся на его лице, угасла на глазах, будто у пса, который прижал уши и повесил голову. Он проговорил потерянно:
— Я плохо старался. Не уберег тебя, и ты заболел.
— Ты тут ни при чем... — невольно возразил Чу Ичэнь. Бо Кун и так делал больше, чем кто-либо другой; так, как он, не делал никто и никогда.
Обычно Бо Кун верил каждому слову Чу Ичэня, но на этот раз лишь покачал головой:
— Нет. Это все я. Я в чем-то точно оплошал. Я никудышный самец.
Чу Ичэнь так опешил от этого неожиданного самобичевания, что даже не стал спотыкаться о странное слово «самец». Он поспешно возразил:
— Нет, ты не никудышный! Ты все делаешь прекрасно!
По глазам Бо Куна было видно — не верит. Он смотрел на Чу Ичэня потерянно и горько, словно брошенный щенок.
Тогда Чу Ичэнь принялся приводить примеры:
— Ты спас меня от У Цзюня. Ради меня пошел на большой турнир, чтобы выкупить меня. Ты заступился за меня перед У Фэном. А еще каждый день ты носишь мне сладости, цветы...
Он говорил и говорил, а в памяти всплывало все больше. Десять лет назад все было холодным, грязным, пропитанным удушающим запахом крови. Но воспоминания, связанные с Бо Куном, были яркими, как выстиранное белье, целый день пролежавшее под солнцем, теплыми и душистыми.
Чу Ичэнь выстроил себе из воспоминаний десятилетней давности ледяную крепость, окружив ею сердце слой за слоем. Он отбросил все, даже саму человечность, чтобы сделаться несокрушимым, чтобы стать железным.
Но то, что не берет ни топор, ни меч, начинает таять в теплых и мягких лучах солнца. Он еще говорил, а прежнее ледяное спокойствие уже исчезло без следа, и голос помимо воли дрожал.
Совесть и чувства, которые он сам в себе растоптал, сейчас нахлынули обратно, затопили его, причиняя невыносимую боль и перехватывая дыхание.
Бо Кун видел его муки. Он снова опустил взгляд на миску, где в бульоне отражалось его собственное лицо, и через мгновение, будто приняв окончательное решение, снова поднял миску и без малейшего колебания понес ее ко рту.
Но за миг до того, как бульон коснулся его губ, чья-то рука метнулась вперед и выбила миску из его рук.
Грохот. Ядовитое варево растеклось по полу, вздуваясь белой пеной.
Бо Кун ошарашенно уставился на Чу Ичэня, а Чу Ичэнь — на собственную руку. Тело опередило разум: он только сейчас осознал, что сделал.
План Чжао Е провалился. Еще можно все исправить… но как? Попытаться убить Бо Куна во второй раз? И хватит ли у него духу во второй раз?
Кажется, ответ был дан уже в тот миг, когда его рука, не слушаясь рассудка, выбила отравленную миску.
Чу Ичэнь глубоко вздохнул. Глаза у него покраснели. Он смотрел на Бо Куна, и во взгляде его смешались уязвимость и отчаянная решимость человека, который поставил на кон все.
Он произнес:
— Бо Кун... я могу тебе верить?
Нравится глава? Ставь ❤️
http://bllate.org/book/17615/1648729
