Готовый перевод The Foolish Gong vs. the Tragic Script! / Глупый гун против сценария трагедии! 🐶 [Перевод закончен полностью]: Глава 24. Шерсть его сияла снежной белизной, длинные лапы работали мощно и стремительно, пушистый хвост развевался на бегу, точно колышущиеся белые колосья пшеницы.

Известие о полевых учениях свалилось как снег на голову, и на сборы Бо Куну отвели совсем мало времени. Перед самым отправлением он спешно сбегал обратно в ведомство Цзяофан, чтобы хоть парой слов перемолвиться с Юнь Мо.

— Полевые учения? — изумился Юнь Мо. — И на сколько?

— Дня четыре-пять, — ответил Бо Кун. — А то и семь-восемь, точно никто не знает.

— Стало быть, самое меньшее четыре-пять дней вас не будет?

— Там далеко, вряд ли получится возвращаться, — честно признал Бо Кун.

«Да уж какое там получится», — подумал про себя Юнь Мо. Больше тридцати верст в один конец, туда-обратно все шестьдесят, полевые учения и без того выматывают до предела. Как же каждый день мотаться по такой дороге?

Вслух же он сказал:

— Не беспокойтесь, за гунцзы я присмотрю. Ступайте на учения со спокойной душой.

Бо Куну, по правде, было не очень-то спокойно. Когда лаопо болеет, лучше всего заботиться о ней самому. Но и служба — дело не менее важное, нельзя было просто взять и не поехать.

Яогуай, впервые в жизни столкнувшийся с неразрешимым выбором между семьей и работой, понуро, с прижатыми ушами, поднялся на второй этаж. Войдя в комнату, он первым делом подошел к кровати посмотреть, как там Чу Ичэнь. То ли подействовало утреннее лекарство, то ли еще что, но Чу Ичэню вроде бы стало чуть лучше. Когда Бо Кун приблизился, тот в полузабытьи еле слышно позвал:

— Бо Кун?

Бо Кун мигом сел на край кровати и отозвался:⁠⁠​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

— Я здесь.

Но Чу Ичэнь, видимо, был еще в беспамятстве — произнеся его имя, он снова затих. Бо Кун не знал, слышит ли он его, и все же попытался поговорить:

— Я уезжаю за город на полевые учения. Где-то на четыре-пять дней. Не знаю, получится ли выбраться вечером, но если получится, сразу приду тебя проведать.

— Мм... — глухо донесся ответ. То ли Чу Ичэнь услышал и отвечал ему, то ли это был бессвязный стон в лихорадочном забытьи.

Бо Кун еще немного молча посидел рядом, поправил одеяло, подоткнув уголки, взял сменную одежду и отправился обратно в Северный лагерь — на построение.

Полевые учения, само собой, дело тяжелое. Даже для этих крепких мужчин, что каждый день до седьмого пота занимались строевой в лагере, целый день маневров в горах выматывал так, что к вечеру руки не поднять.

С наступлением ночи все, кроме караульных, валились на постели и засыпали без задних ног. В лагерном шатре вскоре уже разносился многоголосый храп. Бо Кун лежал с краю общих нар и, прикрыв глаза, казалось, тоже спал крепким сном, как и все. Но когда ночь сгустилась, он тихонько приоткрыл глаза, навострив уши и вслушиваясь в шаги снаружи. Он уловил примерный порядок обходов, и бесшумно соскользнул с кровати.

Он не бросился прочь сразу. Вместо этого он обернулся и выдохнул в сторону своего опустевшего места. То, что должно было быть бесплотным, обрело вид — белый, словно туман, что круглый год окутывал гору Уинь. Клуб тумана втянулся в кровать и сгустился в человеческую фигуру, которая была точь-в-точь похожа на Бо Куна.

Искусство ложного видения было одним из немногих заклинаний, которыми Бо Кун владел. Именно благодаря этому врожденному дару он в раннем детстве спасся и от волчьей пасти, и из лисьей норы. Позже, когда силы прибавилось, эта пустая иллюзия стала ему без надобности. Он мог попросту отметелить любого яогуая до полной покорности. Теперь же он прибегнул к ней снова, чтобы никто не заметил его исчезновения.

С этой уловкой, даже если кто в шатре проснется, он увидит, что Бо Кун тихо-мирно лежит на своем месте и беспробудно спит.

Подготовив все, Бо Кун приступил к своему побегу. Он двигался, точно крадущийся во тьме огромный кот, точно призрак в тенях. Ловкость и звериное чутье помогли ему без труда обойти дозорных и выбраться в безлюдные горы.

А там уже можно было не осторожничать. Под луной, в дикой глуши, по земле во весь опор мчался огромный, крупнее тигра, белоснежный зверь, похожий разом и на лиса, и на волка. Шерсть его сияла снежной белизной, длинные лапы работали мощно и стремительно, пушистый хвост развевался на бегу, точно колышущиеся белые колосья пшеницы.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Играющие под шкурой мышцы несли его быстрее леопарда. Он летел, как порыв ветра над горным лесом. Попадись ему на глаза какой случайный зверь, он даже не успел бы и разглядеть его толком, как Бо Кун уже был бы далеко.

Тридцать верст он одолел всего за пол-шичэня^[1]. Достигнув городских ворот, он затаился в кустах. Немного отдышавшись, он перевел дух, снова обратился в человека и, положившись на свое искусство и знание расположения стражи, неслышно проник в город.

Две самые трудные преграды остались позади. Ведомство Цзяофан, где не было никакой военной охраны, и вовсе не представляло сложности: он беспрепятственно забрался в комнату Чу Ичэня через окно, никого не потревожив.

В спальне Чу Ичэнь по-прежнему лежал один в забытьи. На столе стояла чашка с остатками лекарства: днем Юнь Мо, видимо, снова поил его. Помогли ли эти отвары, стало ли ему лучше?

Думая об этом, Бо Кун приблизился и потрогал лоб Чу Ичэня. Все еще горячий. Не такой горячий, как прошлой ночью, но жар все никак не спадал.

Бо Кун нахмурился. Хозяин аптеки говорил, что тяжесть простуды у всех разная: кто покрепче — выпьет лекарство и наутро здоров, а кто-то неделями мается, и жар то отступит, то снова навалится. Судя по всему, его лаопо относилась ко второму виду.

И виной тому, если разобраться, был только он сам: и жену не откормил до белой пухлости, и уберечь не сумел. Простудил сквозняком, и вот она теперь так мучается.

Яогуай терзался все сильнее и сидел у кровати, совсем повесив уши.

Разделить эти муки он ни с кем не мог, и ему оставалось лишь одно — как можно усерднее заботиться о Чу Ичэне, чтобы тот поскорее поправился.

Бо Кун набрал таз холодной воды, смочил кусок ткани и стал обтирать выступивший на теле Чу Ичэня пот, а заодно и сбивать жар.

Днем, когда он делал то же самое, Чу Ичэню, кажется, становилось полегче: даже нахмуренные во сне брови немного разглаживались. Но сейчас, едва он начал обтирание, Чу Ичэня вдруг стала бить дрожь. Из распухшего, больного горла вырвались невнятные звуки. Бо Куну пришлось наклониться и вслушаться, чтобы разобрать слово «холодно».

Дождь сегодня не шел, к тому же Чу Ичэнь был укрыт одеялом, да и лоб у него был по-прежнему горячий… с чего бы ему мерзнуть?⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Бо Кун ничего не понимал, но, видя, как Чу Ичэня всего колотит, будто от лютого холода, тут же притащил еще одно одеяло и набросил сверху. Однако и под двумя одеялами Чу Ичэнь продолжал шептать: «Холодно...»

Укрывать было больше нечем. Подумав, Бо Кун без лишних раздумий забрался в кровать к Чу Ичэню. После тридцати верст бега он весь пылал жаром, так что для продрогшего Чу Ичэня стал точно живая печка. Тот почти инстинктивно потянулся к нему, прижался всем телом и свернулся клубком в его объятиях.

Стоило Бо Куну обнять его, как дрожь Чу Ичэня вроде бы немного унялась. Увидев, что это помогает, Бо Кун смекнул: надо бы еще чего-нибудь теплого раздобыть. Секунду подумав, он тихонько выпустил свой хвост.

Под одеялом не видно, к тому же Чу Ичэнь сейчас в беспамятстве — стало быть, не раскроют!

С этой мыслью Бо Кун скользнул своим огромным, пушистым хвостом под одеяло и обернул его вокруг Чу Ичэня, точно мохнатое шерстяное одеяло.

С таким густым и теплым мехом он не чувствовал холода даже в лютую стужу, когда вода застывала на лету. Укутанный хвостом Бо Куна, Чу Ичэнь и правда постепенно перестал дрожать. Он прижал хвост к груди, обхватив обеими руками, словно подушку.

Бо Кун наконец немного успокоился. Прошлой ночью он почти не спал, день провел в учебном бою, растеряв уйму сил, да еще и отмахал тридцать верст за ночь… так что, едва расслабившись, он тут же поплыл в сон.

Так они и заснули: Бо Кун обнимал Чу Ичэня, а Чу Ичэнь обнимал его хвост.

Но не прошло и часа, как его разбудил резкий приступ кашля у него в руках. Чу Ичэня выворачивало наизнанку, и вместе с кашлем его рвало. Все, что днем влил в него Юнь Мо — и отвар, и рисовый отвар, — вышло обратно.

Бо Кун снова запаниковал. Лихорадочно порывшись в памяти, он наконец вспомнил, чему учил его хозяин аптеки: если больной кашляет, нужно похлопать его по спине. Хоть немного, а полегчает. Он тут же принялся осторожно хлопать Чу Ичэня по спине.

Кашель у Чу Ичэня не утихал примерно одну палочку благовоний^[2], и все это время Бо Кун безостановочно хлопал его по спине. Когда приступ наконец миновал, Чу Ичэнь снова провалился в забытье.

Его вырвало, кажется, вообще всем, что было в желудке. Губы пересохли и потрескались. Увидев это, Бо Кун напоил его водой, а потом разыскал тряпки и вытер все, что вышло наружу.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Провозившись так до самого часа Мао, он понял, что еще немного, и рассветет, а с рассветом снова начнутся учения.

Искусство ложного видения — это лишь обманка. Иллюзия будет послушно лежать на месте неподвижно, но заменить Бо Куна на учебном плацу она никак не могла. Поэтому ему было уже не до отдыха: пришлось спешно собираться в обратный путь.

Снова тридцать верст. Он едва успел добраться до лагеря к началу занятий. Почти не сомкнув глаз за ночь, Бо Кун опять впрягся в изнурительную муштру.

Но каким бы чудовищно уставшим он ни был, на следующую ночь он снова побежал в город.

Ухаживать за больным — дело нелегкое, особенно когда болезнь у Чу Ичэня никак не хотела отступать: его бросало то в жар, то в холод, то и дело начинался кашель с рвотой. Спать Бо Куну и без того приходилось мало, а теперь драгоценные крохи сна съедала забота о лаопо, и на дневных занятиях он начал неумолимо клевать носом.

Как говорил Дэн-цяньху, за этими полевыми учениями стоял сам У Шэн, присматривая себе людей на выдвижение. Собрались лучшие бойцы, за каждым приглядывали и ставили отметки: кто отличится — того по возвращении ждало повышение. Так что все лезли из кожи вон, стараясь показать себя. И только Бо Кун, как нарочно, плевал на все шансы выслужиться и умудрялся дремать прямо на плацу.

Те, кто ставил отметки, разумеется, все это видели. Почти все офицеры Северного лагеря дружили с У Фэном, а значит, Бо Куна на дух не переносили. Раньше специально искали повод к нему подкопаться, а тут он сам подставился.

И ему, недолго думая, влепили самую низкую оценку.

Впрочем, Бо Куну было решительно все равно. Сотник, тысячник, да хоть сам командующий! Для него это была лишь разница в названиях.

Он ведь яогуай и рано или поздно вернется на гору Уинь. Все людские чины и звания, слава и деньги — все это исчезнет без следа, едва он скинет с себя эту человечью личину.

Единственное, что имело для него значение, — это его лаопо, Чу Ичэнь.

Так Бо Кун и жил: днем на учениях, а ночью он тайно спешил обратно в город, чтобы ухаживать за женой.

Так прошло четыре дня.

…На пятую ночь Чу Ичэнь наконец очнулся от беспамятства.⁠⁠​​​​​​​​​‌​​‌‌‌​​​​​​​​​​‌​​‌‌‌‌​​​​​​​​​‌​‌​‌‌​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​‌​​​​​​​​​​​‌‌​‌​​​​​​​​​​​​‌​‌‌​‌​​​​​​​​​​‌‌​​​​​​​​​​​​​​‌‌​​​‌⁠

Нравится глава? Ставь ❤️

[1] Шичэнь (时辰) — двухчасовой отрезок времени, пол-шичэня — один час.

[2] Палочка благовоний (一炷香) — образная единица времени в старом Китае; в разных источниках сильно варьируется, но чаще всего подразумевает время около получаса.

http://bllate.org/book/17615/1648711