Готовый перевод The hunter young husband / Сяо Фулан из дома охотника [💗]✅: Глава 13

Чжао Ху почувствовал, что его муж вспотел. Опустил взгляд — лицо у Линь Сяолюя раскраснелось от жары, пушок на лбу стал влажным, а он лежал и молчал, не проронив ни слова.

Чжао Ху поражался: ну до чего же послушный у него муж. Кожа белая с румянцем — так и хочется укусить!

Но отпускать его от себя он не собирался. Чжао Ху кашлянул, прогоняя сухость в горле:

— Давай спать.

Линь Сяолюй послушно кивнул.

Чжао Ху торопливо задул масляную лампу у изголовья, а сам уткнулся лицом в шею мужа и потерся носом. Линь Сяолюю стало щекотно, а потом он ощутил влажное прикосновение к коже. Глаза его округлились от неожиданности: кажется... его лизнули?

У Чжао Ху сейчас ужасно чесались зубы. Так и подмывало прикусить своего мужа, потереться о него.

Он покрыл поцелуями его лицо до самого подбородка, а потом прихватил зубами. Линь Сяолюй тихо всхлипнул, а Чжао Ху от возбуждения уже плохо соображал.

Он подтянул мужа повыше и накрыл губами его рот — тот самый, что так ему нравился, с маленькой пухлой ямочкой посередине. Сладкий.

Линь Сяолюй задыхался от поцелуя, но не сопротивлялся, а послушно принимал ласку. Чтобы Чжао Ху было удобнее, он даже обвил руками его шею и чуть приподнял подбородок, позволяя делать с собой все, что угодно.

Муж был слишком послушным. Чжао Ху готов был проглотить его целиком — такой он был сладкий и мягкий.

БАМ! Грохот в дверь заставил Линь Сяолюя вздрогнуть всем телом, и он случайно прикусил Чжао Ху губу. Тот зашипел от боли, а Линь Сяолюй испуганно замер:

— П-прости...

Чжао Ху прижал его к себе, поглаживая по спине:

— Ничего, ничего. Это ты меня прости, испугал.

Успокоив мужа, он накинул на плечи куртку, сунул ноги в ботинки и подошел к двери. Отодвинул щеколду.

Лицо его было чернее тучи. Ну, паршивец, напросился!

Чжао Ху замер у двери, прислушиваясь. С той стороны доносилось еле слышное шуршание. Мелкий еще там. Терпеть не мог жить в таком скоплении. Если бы не зима и не боязнь заморозить мужа, он бы давно отделился и съехал.

Линь Сяолюй лежал в постели, боясь шелохнуться. От яростного поцелуя губы до сих пор горели и онемели.

Чжао Гоудань и не думал уходить. Он видел, как в деревне шумят на свадьбах, и хоть не понимал, что там делают, знал, что некоторые любят подслушивать под окнами.

А все потому, что сегодня этот Линь Сяолюй съел ЕГО мясо! То, на которое он сам положил глаз! Он его дразнил? Теперь он ему тоже спать не даст! Вот!

Чжао Гоудань притаился у двери. Внутри было тихо. Надо же, второй дядя сегодня какой-то добренький, даже не выскочил. Осмелев, Гоудань подождал еще немного, а потом, собрав все силы, с размаху врезал ногой по двери.

Но дверь вдруг подалась внутрь. Чжао Ху с холодной усмешкой зацепил рукой ту самую ногу, что не успела опуститься, и дернул на себя. Гоудань, потеряв равновесие, рухнул плашмя на землю, заскулив.

Чжао Ху рывком поднял пацана за шиворот и крутанул ему ухо.

— Спать не идешь, в мою дверь ломишься? Ну?

Он не жалел сил. На улице мороз, уши и так на ветру мерзнут, а Гоудань целыми днями носится по улице — у него уже обморожения были. Чжао Ху крутанул так, что пацан взвыл:

— Бабушка! Мама! Спасите! Убивают! Второй дядя меня бьет!

Из общей комнаты донесся недовольный голос старухи Чжао:

— Ночь на дворе! Угомонитесь!

Не отпуская уха, Чжао Ху довел племянника до комнаты Чжао Шуаньцзы:

— Брат, следи за своим выродком. Еще раз сунется к моей двери — церемониться не буду.

Чжао Гоудань выл белугой, ухо горело огнем.

Дин Гуйхуа запричитала:

— Ой-ёй, Чжао Ху! Он же еще ребенок! Что ты, в самом деле, с малым дитем связался?

— А я ничего ему и не сделал. Так, воспитал немного. Все, я пошел.

Он впихнул пацана в комнату и развернулся. У него что, постель не греет? Или муж не сладкий? Только и дел, что бегать по морозу да крутить уши этому паршивцу.

Вернувшись, Чжао Ху запер дверь на щеколду, погрел руки над жаровней и нырнул под одеяло.

Линь Сяолюй уже сидел в постели:

— Все в порядке?

— Все хорошо. Спи. Этому щенку просто всыпали по заслугам.

Со двора еще доносился рев Чжао Гоуданя — противный, как треск умирающей летней цикады. Чжао Ху прижал Линь Сяолюя к себе, поцеловал в лоб и сказал:

— Спи.

Не то чтобы он совсем не хотел продолжения... Просто вой этого паршивца убивал весь настрой.

Линь Сяолюй уже клевал носом. Его подняли ни свет ни заря, целый день он провел на ногах. Уткнувшись лбом в грудь Чжао Ху, он широко зевнул. Вой за стеной становился все тише, и Линь Сяолюй провалился в сон.

А Чжао Ху уснуть не мог. Мысли о разделе имущества не давали покоя. Но его невестка, Дин Гуйхуа, была мастерицей плести языком — одно неверное движение, и вся вина падет на его мужа. Тут надо было все хорошенько обмозговать.

Его старший брат с семьей уже много лет жил за его счет. Оба супруга были не дураки: все заработанные деньги сдавались в общий котел. Чжао Ху добывал на охоте львиную долю, но и ел, и одевался куда хуже семьи брата.

Да, он охотился, но в страду спускался с гор и гнул спину в поле наравне со всеми. Это все было похоже на недоваренный рис — вроде и еда, а поперек горла встает. И он глотал это годами.

Чжао Ху крепче прижал к себе спящего мужа. Пусть сам он терпел унижения, но заставлять страдать своего супруга он не позволит.

Во сне Линь Сяолюй что-то пробормотал. Чжао Ху легонько похлопал его по спине, успокаивая, и муж тут же затих.

Какой же от него аромат. Чжао Ху уткнулся носом в шею мужа и вдохнул поглубже. Вкусно пахнет, сладко — словно те красивые рисовые лепешки с цветочным узором в кондитерской лавке. Так и хочется укусить. Чжао Ху не сдержался и, пока муж спал, легонько прикусил его в загривок, потерев зубами.

С чувством полного удовлетворения Чжао Ху наконец закрыл глаза. С легкой улыбкой на губах он обнял мужа и уснул.

В западной комнате Чжао Шуаньцзы сидел на кровати и мыл ноги. Чжао Гоудань все еще сидел на постели и хлюпал носом. Он был от природы смуглым, толстым, с узкими глазками, а когда плакал, размазывая по лицу слезы и сопли, становился и вовсе уродлив.

Дин Гуйхуа намочила тряпицу и стала вытирать сыну лицо:

— Ладно, хватит реветь. Бесхребетный ты наш.

Чжао Гоудань отвернулся:

— Я все равно с дядей не справлюсь. Мам, а чего этот Линь Сяолюй у нас живет? Да еще мое мясо лопает? Гони его взашей!

— Спать ложись, — отрезала Дин Гуйхуа.

В западной комнате тоже погасили свет. Дин Гуйхуа зашепталась с мужем:

— Слышь, старшой. Как думаешь, второй теперь не начнет денежки утаивать?

— А я почем знаю? Мы-то сами утаиваем. Съездит второй добычу продать — он-то куда больше твоего уворованного зерна выручит.

Дин Гуйхуа фыркнула:

— Все одно — делить хозяйство нельзя.

В семье Чжао казной заправляла старуха. И выручка с полей, и охотничьи деньги Чжао Ху — все проходило через ее руки.

Но и Дин Гуйхуа была не лыком шита. Пока Чжао Ху пропадал в горах, она, улучив момент, когда свекровь уходила из дому, таскала зерно и продавала в уездном городе Сышуй. С миру по нитке, за эти годы и у нее скопилось несколько лян серебра.

Второй брат — работяга. Когда свекровь помрет, все деньги придется делить поровну. Да и землю — пополам. А пока Чжао Ху живёт с ними, он и в поле пашет. Нет уж, делить хозяйство никак нельзя.

Линь Сяолюй спал на редкость сладко. Давно ему не было так тепло зимой. Только сон приснился странный: будто он в горах собирает хворост, а к нему прицепилась какая-то лиана. И лиана та была бесстыжая — так и норовила забраться под одежду.

На дворе запели петухи. Небо еще не посветлело, в комнате царил серый полумрак, едва можно было что-то разобрать.

По привычке Линь Сяолюй дернулся, чтобы встать, и только тут понял, что поперек талии лежит тяжелая мужская рука. Ах да, он же теперь замужем.

Чжао Ху тоже проснулся и, притянув мужа поближе, пробормотал:

— Рано еще. Поспи.

— Не спится уже.

— Тогда просто полежим. Встанем попозже.

Линь Сяолюй затих. Мужская рука стальным обручем лежала на талии — и не пошевелиться. Он лежал, словно бревно. Так вот почему ему снилась та настырная лиана!

Чжао Ху, уткнувшись носом в шею мужа, потерся щекой. Как вкусно пахнет... Он не мог подобрать слов — легкий, едва уловимый аромат. У Чжао Ху снова зачесались зубы.

Они еще немного полежали в обнимку. Боясь, что его сочтут ленивым мужем, Линь Сяолюй наконец легонько толкнул Чжао Ху:

— Мне пора вставать, завтрак готовить.

Чжао Ху нехотя выпустил его из объятий. Первым делом он потянулся к теплому халату, что лежал в ногах, и накинул его на плечи Линь Сяолюя, и только потом оделся сам.

Спустив ноги с кровати и обуваясь, он сказал:

— В кухне бери все, что хочешь. И белую муку, и рис — не вздумай мешать с отрубями. Что увидишь, то и бери. Закончится — скажешь, я у матери денег потребую. Я сам схожу.

Вдвоем они вышли из комнаты. Линь Сяолюй покосился на мужа:

— А не слишком ли это расточительно? У нас дома только на Новый год пельмени из чистой белой муки лепили.

— Да нет. Когда меня нет, они только так и едят.

Линь Сяолюй по-новому оценил достаток семьи Чжао. Надо же, какие богатые. В их родной деревне Цзимин и двух дворов не наберется, где каждый день едят чистый рис и белую муку. Кто ж себе такое позволит?

У Чжао Ху был свой расчет. Он годами горбатился, зарабатывал деньги, а мать для него жалела каждую монетку. Так пусть теперь едят от пуза! Может, мать быстрее взбесится и сама его выгонит из дому.

Линь Сяолюю он всей правды не сказал. Не были они помещиками. Хоть земли и много, в обычные дни муку все же мешали с кукурузной, просто в меньшей пропорции.

Бывало в их доме и голодное время, только в последние годы полегчало.

Но Чжао Ху давно заметил: если он внезапно возвращался с гор как раз к обеду, стол был куда богаче. А когда он оставался дома на несколько дней, еда становилась хуже, зато мать и Гоудань могли позволить себе отдельное блюдо.

Раньше он не обращал внимания. А теперь понимал: Дин Гуйхуа делала это нарочно.

Они вместе зашли в кухню. Чжао Ху привычно уселся к топке разводить огонь и греть воду, а Линь Сяолюй спросил:

— Чего бы тебе хотелось?

— Может, лепешек с зеленым луком? И еще глазунью из яиц.

— Ладно.

Линь Сяолюй зачерпнул из котла чуть теплой воды, прополоскал рот, умылся и, закатав рукава, принялся за готовку.

Зачерпнув из мучного ларя два половника белой муки в миску, он все же неуверенно переспросил:

— Точно не надо добавить кукурузной или сорговой муки?

— Не надо. У нас этого добра хватает.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: перевод редактируется

http://bllate.org/book/17222/1613303