Готовый перевод The hunter young husband / Сяо Фулан из дома охотника [💗]: Глава 1

Первый снег в начале зимы опустился на землю бесшумно, словно кто-то рассыпал по углам двора тонкий слой крупной соли.

Старая деревянная дверь с протяжным скрипом подалась внутрь, и из-за косяка показалась голова совсем еще юного паренька.

— Неудивительно, что ночью так зуб на зуб не попадал. Оказывается, снег пошел.

Линь Сяолюй пробормотал это себе под нос, и глаза его задорно блеснули. Снегопад к этому времени уже стих, лишь у стен осталась лежать тонкая белая полоска, а землю ветер вылизал дочиста — только небо все еще висело низкое и хмурое.

Линь Сяолюй поддернул повыше свою вылинявшую до белесости синюю куртку*, чтобы ветер не задувал за воротник, и короткими перебежками добрался до кухонной пристройки.

Вода в большом чане покрылась тонкой корочкой льда. Линь Сяолюй взял ковш из тыквы-горлянки, налил воды в здоровенный чугунный котел, развел огонь и, пока грелась вода, вытянул руки поближе к пламени.

Он сощурился от удовольствия, и на губах заиграла легкая улыбка. Вот бы всю зиму вот так у печки сидеть, греться.

Линь Сяолюй машинально подхватил с пола пару мелких бататов и закинул их к самому краю топки. Вскоре оттуда потянуло сладковатым, уютным духом печеной картошки.

Спустя мгновение снова раздался скрип двери. Линь Маньцан, пряча руки в рукавах, шагнул в кухню.

— Сяолюй, ты уже встал?

— Ага, пап. Вода как раз закипела, умывайся.

Из открытого котла поднимались вверх прозрачные струйки белого пара. Линь Маньцан зачерпнул горячей воды, отошел к порогу умываться, а затем, подхватив стоявшее за дверью коромысло с ведрами, отправился к колодцу.

Линь Сяолюй тем временем перелил кипяток в большой глиняный кувшин, что стоял рядом с очагом, — оставил матери и остальным, когда те проснутся. Затем снова плеснул в котел воды, засыпал туда пару горстей чумизы*, накрыл крышкой и занялся приготовлением завтрака.

Покончив с этим, он налил себе в плошку горячей воды, прополоскал рот, взял разжеванную веточку ивы, заменявшую щетку, сплюнул ее, а затем, набрав полный рот воды, с шумом прополоскал его и выплюнул струю далеко в сторону. Получилось так лихо, что Линь Сяолюй сам рассмеялся над своей меткостью: ну и далеко же улетело в этот раз.

Умывшись, он первым делом заглянул в курятник. Одним ловким движением он сгреб курицу, сидевшую на соломенной подстилке, сунул руку под теплый пух, и лицо его тут же вытянулось. Кроме того самого местечка, нагретого птичьим телом, под ней было пусто. Эти бездельницы опять не снеслись.

Как только холодает, от этих кур яиц не дождешься. Еще несколько дней назад по утрам ему перепадало одно, а то и два, а теперь — шаром покати. Куры, разбуженные его бесцеремонным вмешательством, только и делали, что встревоженно кудахтали.

— Сяолюй! Сяолюй!

Из дома донесся голос матери, Ван Цяонян. Линь Сяолюй тут же отозвался:

— Да, мам! Что такое?

— Там на улице снег, что ли? Сегодня жуткий холод. Свари яйцо для младшего брата.

— Понял, мам, сейчас.

Линь Сяолюй души не чаял в домашней птице. Купила-то их мать, но ухаживал за ними больше всех именно он.

Он любил лето. Тогда куры неслись без остановки, а Линь Сяолюй следил за ними с особой тщательностью: то ходил к реке за улитками и ракушками, то копал червей в земле — его птица была упитанной и круглой, как колобки.

У соседей куры неслись раз в два дня, а у Линь Сяолюя — каждый божий день.

Соберешь побольше — можно отнести в уездный город на продажу. Тогда мать радовалась и покупала домой кусочек мяса размером с ладонь. Мяса самого ему, конечно, не доставалось — в семье много ртов, — но даже похлебка, пахнущая им, уже была счастьем.

Зимой же куры переставали нестись. И яиц не хватало даже на то, чтобы прокормить младшего брата Линь Цзивана.

Линь Сяолюй уже несколько дней подряд уходил из курятника с пустыми руками. Лицо его скривилось в горькой улыбке, и он сказал курицам:

— Вот наступит тепло в следующем году, уж постарайтесь, снесите побольше, ладно?

Он вернулся в кухню, набрал половину миски просяной шелухи, оторвал несколько старых, грубых листьев с кочана пекинской капусты и бросил все это за загородку. Куры тотчас бросились врассыпную, толкаясь и клюя корм.

Вернувшись к очагу, Линь Сяолюй не забыл про наказ матери. Он достал одно-единственное яйцо и аккуратно положил его на бамбуковую решетку над паром.

Домашние начали просыпаться один за другим. Из комнаты вышла Линь Эрню, вторая сестра, с копной спутанных после сна волос.

— Линь Цзиван! Хватит валяться! Такой большой, а все в кровати нежишься.

Ван Цяонян тут же одернула дочь:

— Такая взрослая девушка, а выходишь к людям нечесаная. Засмеют ведь.

Линь Эрню скривила губы:

— Кому надо, пусть смеются. Я у себя дома, что хочу, то и делаю.

Линь Сяолюй как раз сидел у очага и грелся.

— Сестрица, я там у топки бататов напек. Будешь?

Линь Эрню тут же перестала пререкаться с матерью:

— Вот Сяолюй у нас молодец. Не то что некоторые, которым с утра пораньше яйца варят.

Ван Цяонян стала оправдываться:

— Так братик твой слабенький, надо же ему сил поднабраться.

С этими словами она снова пошла в дом будить Линь Цзивана:

— Цзиван, вставай скорее. Я тебе сегодня яичко сварила.

Линь Цзиван наконец соизволил подняться, бормоча недовольно:

— Мам, ну до чего же ночью холодрыга была.

В семье Линь теперь было пятеро душ. У Линь Маньцана и Ван Цяонян родилось четверо детей. Старшая дочь, Линь Даню, уже выдали замуж — за простого крестьянина из деревни Цзимин, рукой подать.

Линь Эрню и Линь Сяолюй были близнецами, им только-только стукнуло шестнадцать.

Младшему сыну, Линь Цзивану, исполнилось одиннадцать. Супруги долго ждали мальчика — наследника, продолжателя рода, — и когда наконец дождались, души в нем не чаяли. Даже имя ему выбирали не как-нибудь, а ездили в уездный город и заплатили тридцать монет грамотею, чтобы тот подобрал благозвучное имя.

А Линь Сяолюя поначалу звали просто Линь Саньгэ — Третий Сынок. Когда мать рожала, отец ждал во дворе. Повитуха крикнула из комнаты: «Девка!» Линь Маньцан расстроился, но тут же услышал: «Ой, да там еще один!» — и сердце его снова забилось надеждой: вдруг этот, второй, будет пацаном.

Но на свет появился мальчик с ярко-алой родинкой у кончика брови — особый ребенок, «гэр».

По старшинству он и стал Линь Саньгэ.

В деревне мало кто разбирался в грамоте, поэтому с именами не мудрили: Дая (Старшая Девка), Эря (Вторая), Саньгэ (Третий Сынок), Сыгэ (Четвертый Сынок)... А уж кличек вроде Щенок, Ослик, Кирпич или Столб и вовсе было пруд пруди.

В детстве с Линь Сяолюем играл другой такой же гэр, которого тоже звали Саньгэ. Тот парень был задиристым и не разрешал Линь Сяолюю зваться так же. Двое малышей сцепились. Линь Сяолюй оказался слабее, проиграл драку и, захлебываясь слезами и соплями, побрел домой.

Мать тогда была занята новорожденным братиком, ей было не до утешений. Успокаивала его старшая сестра Линь Даню.

Линь Сяолюй рыдал и твердил, что больше не хочет быть Саньгэ, не хочет носить имя этого противного мальчишки. Линь Даню, обнимая брата, ласково спросила:

— А как бы ты хотел, чтобы тебя звали?

Пятилетний карапуз понятия не имел, чего он хочет. Он наугад ткнул пухлым пальчиком в иву, что росла во дворе:

— Я... Я хочу быть Линь Люшу — Линь Ива!

Сестра рассмеялась и сказала:

— Хорошо. Будешь Сяолю*. Ивушка.

Малыш сразу повеселел. С мокрыми еще от слез щеками, но уже гордый, он дал сестре взять себя за руку и повести обратно на улицу — разбираться. Рядом вышагивала Линь Эрню, надув щеки от возмущения и готовая защищать своего младшего братца; смешные хвостики на ее голове задорно раскачивались в такт шагам.

Задрав круглый, как булочка, подбородок, Линь Сяолюй заявил обидчику:

— Я поменял имя! Я теперь Линь Люшу! Вот!

Сестра мягко поправила:

— Линь Сяолю.

Маленький Линь Сяолюй не совсем уловил разницу, но раз старшая сестра сказала — значит, так и надо. Он кивнул:

— Ага. Я Линь Сяолю. А ты будь Саньгэ, раз тебе нравится. А мое имя лучше твоего! Понял? Вот!

Линь Эрню тут же поддакнула, скорчив рожицу:

— Да-да, ты Саньгэ! Имя у тебя дурацкое! Бе-бе-бе!

После этого Линь Даню подхватила счастливого малыша на спину и понесла домой. Линь Сяолюй, прижавшись к сестре, довольно улыбался и болтал ногами.

А тот задира, что остался стоять на дороге, вдруг разревелся в голос, шлепнулся на землю и заорал, что тоже не хочет быть Саньгэ. Раз тот выбрал себе Иву, он хочет зваться Тополем!

Но разве ж видано, чтобы гэр носил имя Яншу — Тополь? Его родные в конце концов не выдержали, ткнули пальцем в софору, что росла у дороги, и сказали: «Будешь Сяохуаем». Только так и угомонили ревущего мальчишку.

Так Линь Саньгэ и стал Линь Сяолюем. Поначалу родители еще по привычке звали его Саньгэ, но он каждый раз надувал губы и готов был вот-вот расплакаться, стоило им только произнести старое имя.

Старшая сестра души не чаяла в младшем брате. Она настояла, чтобы родители запомнили раз и навсегда: теперь его зовут только Сяолю. И сама же всем соседям объявила — мой третий брат сменил имя, теперь он Линь Сяолю, так и зовите.

Солнце наконец поднялось, но висело в легкой дымке тумана и совсем не грело. Линь Маньцан, управившись с водой, подмел двор, сгребая опавшие листья в кучу — подсохнут, сгодятся на растопку.

Линь Сяолю тем временем выудил из рассольного горшка квашеные огурцы с чесноком, нарезал их ломтиками и выложил в грубую глиняную миску.

— Пап, мам! Идите есть!

Линь Маньцан отозвался:

— Сейчас, идем.

Линь Эрню уже привела волосы в порядок, завязав их в два аккуратных пучка красными тесемками, и пришла в кухню помогать разливать жидкую кашу из чумизы.

Завтрак был скромным до предела: котел жидкой каши да тарелка солений. И только в руках у Линь Цзивана дымилось теплое вареное яйцо, о которое он грел ладони.

Линь Эрню, едва взглянув на это яйцо, сразу надулась. С какой стати только этому оболтусу перепадает? Губы у нее обиженно оттопырились. Ван Цяонян нарочито громко кашлянула.

— Ешь давай. Вечно ты одна недовольна. Сестра старшая и третий брат не ноют, что им недодали.

Линь Эрню усмехнулась, подцепила палочками горку солений и вывалила сверху на кашу.

— Сяолю, а ты чего кунжутное масло не добавил?

Линь Сяолюй удивленно поднял глаза на сестру. Отродясь они его по утрам не добавляли.

Но Линь Эрню было не остановить. Схватив миску, она ринулась к бутыли с маслом. Ван Цяонян только охнула:

— Две капли, не больше! Там на самом донышке осталось, на Новый год берегу, пельмени с чем макать будем?

В холоде масло загустело и прилипло к стенкам. Линь Эрню долго трясла высокий керамический пузырек, прежде чем на горлышке показалась янтарная головка. Она макнула в него кончики палочек, пару раз провела по соленым огурцам, перемешивая.

Больше капнуть она не решилась: и правда, праздник на носу, останутся вовсе без масла.

Линь Эрню вернулась за стол и пододвинула миску брату:

— Сяолю, ешь.

Вот так-то, пусть мать и сует Цзивану яйца. Семья бедная, зимой каждое яичко по восемь медяков штука, а мать не скупится для младшенького. Ну и ладно.

Линь Сяолюй подцепил кусочек огурца. С капелькой душистого масла соленья и впрямь стали вкуснее. Эти огурцы он сам засаливал еще осенью. Зимой есть особо нечего, так и перебиваются три раза в день этой самой закуской.

А готовил Линь Сяолюй отменно. С восьми лет он начал ходить подмастерьем к одному человеку из соседней деревни, господину Чжоу. Отец того господина Чжоу был когда-то поваром на выездных пирах, и сын перенял его умения.

Восьмилетний Линь Сяолюй, глядя на гору мяса, приготовленную для банкета, только слюнки глотал. Он думал тогда: «Вот повезло тому повару!» А когда работа заканчивалась, хозяева выносили повару миску жаркого — да там одного мяса было больше, чем вся его семья съедала за Новый год.

Линь Сяолюй загорелся мечтой: вот бы и ему стать таким умельцем. Он начал вертеться рядом, помогал разводить огонь, ходил за господином Чжоу хвостиком, не смея и слова лишнего сказать. Господин Чжоу заметил молчаливого, но шустрого мальчишку и позволил ему помогать с нарезкой.

Поначалу денег за это не платили, но давали кусочек мяса. Совсем крохотный. Линь Сяолюй нес его домой, чтобы разделить с сестрами и братом. Со временем господин Чжоу стал звать его постоянно и начал платить по десять медяков за помощь.

Линь Сяолюй все до последней монетки приносил в семью.

У парня был настоящий дар. Господин Чжоу особо его и не учил — но Линь Сяолюю достаточно было раз увидеть, как тот управляется с ножом и котлом, чтобы все повторить. Готовил он теперь куда лучше собственной матери.

___

п/п

* Синяя куртка (青色小襖)

Буквально: «Цинсэ сяоао» — стеганая куртка темно-синего/зеленого цвета (в древнем Китае слово «цин» означало целый спектр от синего до изумрудного, часто ассоциируясь с цветом простолюдинов). Это типичная одежда бедного деревенского мальчишки. «Вылинявшая до белесости» указывает на долгий срок службы и бедность семьи, когда вещь занашивают до последнего.

* Чумиза (粟米)

Зерновая культура, мелкое просо. В отличие от более дорогого риса или пшеницы, чумиза была основой рациона северных крестьян. Приготовление каши из нее на завтрак подчеркивает скромный быт семьи Линь. Это создает атмосферу простой, почти аскетичной деревенской жизни.

* Сяолю (小柳)

Имя героя построено на игре слов. Он хотел быть «Люшу» (柳樹) — Ива. Но старшая сестра ласково переиначила это в «Сяолю» (小柳) — дословно «Маленькая Ива». Это звучит и как нежное прозвище, и как полноценное имя. «Сяо» указывает на младшего, хрупкого, изящного. Ива в китайской культуре — символ гибкости, стойкости и прощания, но здесь оно дано просто по указанию пальца, что добавляет сцене детской непосредственности.

http://bllate.org/book/17222/1613197