Готовый перевод The river is about to burn the mountain / Огненная река сжигает гору: Глава 10. Красный

S-ск был одним из ведущих мегаполисов страны — финансовый центр, город первого уровня прямого подчинения. Ли Гои, занимавший пост заместителя начальника городского управления общественной безопасности, имел уже весьма высокий ранг, соответствующий уровню заместителя главы департамента. Если служебная карьера сложится удачно, кто знает — возможно, до выхода на пенсию он успеет подняться до заместителя секретаря горкома.

Серебристый Lexus только въехал в элитный коттеджный посёлок, утопающий в зелени, как охранник на воротах, узнав машину, тут же дал добро. Припарковавшись в гараже, Цюхань направился к двери и не успел нажать на звонок и трёх секунд, как дверь распахнулась.

— Сяохань! Дай-ка взглянуть, не похудел ли?

Женщина, открывшая дверь, была элегантна и прекрасна — на вид ей нельзя было дать больше тридцати, волосы небрежно заколоты в пучок, а при виде его красивое лицо просто засияло, заставив забыть о годах и усталости.

— Хозяйка уже битый час в саду за вами наблюдала, — с улыбкой добавила стоявшая рядом домработница, — только когда господин Ли сделал замечание, в дом зашла.

— Не похудел, это вы, тётя Лань, поправиться бы не мешало, — с этими словами Цюхань, словно заправский фокусник, запустил руку во внутренний карман куртки и с галантностью истинного кавалера извлёк оттуда изящную коробочку, которую тут же протянул женщине:

— Международно признанному хореографу, госпоже Хэ Лань. Ученик получил международную награду — чья заслуга, как не учителя?

Лицо Цюханя, обычно холодное и бесстрастное, сейчас смягчилось до неузнаваемости. Чтобы порадовать женщину, он даже игриво подмигнул:

— Лимитированная серия. Мой дядя такие дарить не умеет.

Изысканное колье обладало магической притягательностью для женщины любого возраста, а уж когда такой подарок, словно созданный специально для неё, преподносит ребёнок, которого она сама вырастила и которым так гордится, — это было выше всяких сил. Женщина, сияя от счастья, прямо в прихожей принялась примерять украшение, с довольным видом поправила бриллиантовую подвеску на груди и тут же, впрочем беззлобно, упрекнула:

— Опять деньги на ветер выбрасываешь?

Цюхань лишь отмахнулся и, осторожно, почти бережно поправляя выбившуюся прядь её волос, усмехнулся:

— Да ладно, всего-то три месяца зарплаты. Тётя Лань, компенсируете парой своих кормёжек, и всё в ажуре.

— Болтун, — рассмеялась Хэ Лань, легонько шлёпнув его по спине, — разве я тебя когда обделяла? Специально для тебя приготовила острую говядину и лягушачьи лапки в чёрном перце — перец аж из Сычуани выписывала, не то что ваш местный.

Заметив, что взгляд Цюханя скользит куда-то мимо неё, вглубь дома, она понимающе сказала:

— А он, знаешь ли, любит из себя начальника строить. Ждёт тебя в кабинете. Сяохань, я от дяди слышала, тебя наказали? Что стряслось-то?

Цюхань успокаивающе похлопал её по руке:

— Всё в порядке. Я пойду к дяде.

Кабинет Ли Гои находился на втором этаже. Цюхань постоял перед дверью, глубоко вздохнул, дождался, пока к щекам хоть немного вернётся цвет, и только тогда толкнул дверь.

Ли Гои, привыкший вершить судьбы на всевозможных совещаниях и заседаниях, сейчас стоял у панорамного окна, заложив руки за спину, и его волевое, с резкими чертами лицо было ещё суровее, чем на любом официальном мероприятии.

Цюхань выпрямил спину, твёрдым шагом подошёл к Ли Гои и, виновато опустив голову, повинился:

— Дядя, я был неправ, — голос его звучал глухо. — В той операции по задержанию, с делом о торговле детьми, я действовал импульсивно, необдуманно, но я осознал свою ошибку.

Но его покаяние лишь разозлило Ли Гои пуще прежнего — схватив со стола газету, он с яростью обрушил её на племянника, сопровождая каждый удар выкриком:

— Осознал?! Это называется — осознал?! Пока я за границей был в командировке, ты устроил такой переполох! Ты вообще не понимаешь серьёзности ситуации! Действовать, не думая! А если бы бомба на вокзале сработала, ты об этом подумал?! Ты первый день в полиции, что ли?!

Газетный свёрток со свистом опускался на спину, оставляя после себя смятые складки, но по сравнению с ремнём Цзян Чжаня это было не более чем комариным укусом, и Цюхань стоял, как вкопанный, даже не шелохнувшись.

— Я ошибся, дядя, — повторил он, когда град ударов стих. — В следующий раз такого не повторится.

Очевидно, газета как орудие воспитания не возымела должного эффекта. Ли Гои отшвырнул её в сторону, но на самом деле его гнев вызывало вовсе не то, что ему доложил секретарь по возвращении.

— Ты днём где был? — спросил он глухо, и от этого вопроса Цюхань, на мгновение подняв глаза, тут же снова опустил их: выходит, про посещение изолятора всё-таки не удалось скрыть. Хотя, если подумать, после того, как он отделал того типа в жёлтой робе, разбив ему лицо в кровь, вряд ли можно было рассчитывать, что в изоляторе, где полно народу, все будут молчать, — даже если Хань Цзинь и хотел помочь, заткнуть все рты было нереально.

— В изоляторе был, — признался он, понимая, что врать бесполезно.

Ли Гои, глядя на это бесстрашное чистосердечие, аж задохнулся от злости. Снова глубоко вздохнул.

— Хорош! Крылья окрепли! Меня уже не слушаешь!

Он резко развернулся и принялся рыскать по комнате в поисках подходящего инструмента. Обыскал всё: пресс-папье, подаренное старым другом, было чуть ли не антиквариатом, бить тяжёлой каменной тушечницей опасно, а гибкие прутья, которыми он раньше пользовался, жена пару лет назад запрятала так, что и не найдёшь.

В конце концов, из какого-то дальнего, забытого всеми угла он извлёк мухобойку и, два раза со всей силы огре́в ею Цюханя по спине, разразился гневной тирадой:

— Хоть не врёшь! — гремел Ли Гои, раз за разом опуская мухобойку на спину племянника. — Самочинный допрос с избиением?! Втянул в свои разборки парня из семьи Хань! Да у тебя просто наглости не занимать! Кто тебе позволил такую дерзость?! На него уже поступила жалоба! А ты, вместо того чтобы быть осторожнее, сам лезешь к ним под нос?!

Цюхань терпел боль, терпел справедливые упрёки, понимая: в системе, где интриги и подковёрная борьба — дело привычное, и без того хватало тех, кто завидовал его стремительному взлёту по службе, и надо же было ему именно сейчас подставить себя под удар. А ведь он и правда в последнее время то и дело срывался, терял контроль над собой — разве не так?

Видя, что Цюхань молчит, Ли Гои снова со всей дури огрел его мухобойкой. Он был военным, вышел из армейской среды, и удар получился такой силы, что Цюхань, не ожидавший подвоха, невольно качнулся вперёд.

— Смирно стоять!

Цюхань мгновенно выпрямился, застыв как по команде «смирно» — ещё прямее, чем минуту назад. Настоящая армейская стойка.

— Ты что, думаешь, я за тобой разгребать должен?! Дерзость! Беспредел! Куда ты свои командирские мозги девал?! Ты на себя посмотри — это дело рук полицейского?!

Гнев Ли Гои, казалось, рос пропорционально силе ударов. С каждым выкрикнутым словом мухобойка со свистом врезалась в спину парня, раз за разом, и каждый следующий удар был тяжелее предыдущего. Стоять по стойке «смирно» без всякой опоры — задача не из лёгких, и Цюханю приходилось до скрежета в зубах сжимать челюсти, чтобы удержаться и не шелохнуться. Спина уже горела огнём.

Ли Гои давно уже так не выходил из себя. Вернувшись днём из-за границы и выслушав доклад секретаря о последних ошибках и серьёзных нарушениях Цюханя, он швырнул чашку на стол с такой силой, что та разлетелась вдребезги, напугав даже секретаря.

Наконец, нанеся последний, самый тяжёлый удар, Ли Гои рявкнул:

— Раз тебя всего лишь понижением в звании не пронять — отстраняю от должности! Будешь сидеть, пока не научишься заново, как полицейским быть! А не научишься — вообще увольняйся!

— Дядя! Я… — Цюхань попытался вставить слово, но голос сорвался.

В глубине души он прекрасно понимал, насколько серьёзны его проступки. То, что его наказали всего лишь «запретом на повышение в течение трёх лет», было плодом усилий Ли Гои, который сумел замять это дело. Он знал, что визит в изолятор — это было слишком, поспешно, нагло. Уже выйдя оттуда, едва к нему вернулась способность здраво мыслить, он пожалел о содеянном. Понимал, что импульсивность чревата последствиями.

Но, видимо, фраза «увольняйся» задела его за живое — в глазах Цюханя впервые мелькнула растерянность.

— Дядя…! Я не должен был скрывать от тебя сегодняшнее, я поступил опрометчиво, я правда осознал свою вину, — голос его дрогнул. — Но я не могу бросить работу, я не могу… я просто не могу…!

— Не можешь?! — Ли Гои не дал ему договорить, гнев вспыхнул с новой силой, и мухобойка снова засвистела в воздухе, опускаясь на спину с такой яростью, словно он хотел переломать её о племянника. — Теперь, значит, управление само решает, как ему быть?! Хочешь бить подследственных — бьёшь, плевать на приказы и субординацию! Может, мне тоже под твоё руководство пойти?!

— Нет, дядя, я… — Цюхань замолчал, не в силах ничего возразить, понимая, что это всё его вина и спорить бесполезно. Он опустил ресницы, кадык судорожно дёрнулся раз, другой, и только потом, сдавленным, пересохшим голосом выдавил:

— …Прости, дядя. Я погорячился. Но я не могу сдержаться… просто не могу, когда вижу это лицо… я…

Последние слова застряли у него в горле. Веки дрогнули, и он, словно не в силах совладать с собой, закрыл глаза. Это бледное, холодное лицо, скрывшее последний свет, вдруг напомнило ему о чём-то… О том времени, когда он тоже часто опускал глаза вот так.

Потому что ничего не видел.

Весь гнев Ли Гои в одно мгновение схлынул, наткнувшись на этот образ, на эту внезапную, острую боль в груди юноши, и старые, забытые воспоминания хлынули сквозь щели времени, унося его на шестнадцать лет назад.

Тогда, будучи ещё начальником первого отдела уголовного розыска, он повидал на своём веку немало жестоких убийств, но то, что предстало перед ним на месте преступления по делу 5.23 — серии убийств, потрясшей весь город, — заставило даже бывалых оперативников, участвовавших в операции, видеть кошмары. Писа́л отчёт о проделанной работе, и тяжесть на душе была неимоверная, когда, выйдя покурить и проходя мимо окна, он вдруг увидел внутри маленького мальчика — худого, сидящего на стуле, с острыми лопатками, выпирающими сквозь тонкую одежду.

Ли Гои вспомнил этого ребёнка: пять дней назад, во время операции, он лично выводил его из того дома, где в жуткой бойне погибло тридцать шесть человек, и этот мальчик был единственным, кто выжил. Но мальчик, казалось, забыл всё — тяжёлое посттравматическое стрессовое расстройство стёрло из его памяти всё, что происходило в том доме, словно кто-то намеренно удалил эти файлы. Только однажды, в первый день, когда какой-то молодой полицейский показал ему фотографию убийцы, снятую камерой наблюдения, мальчика затрясло, и из горла его вырвался такой жуткий, звериный вой, что все замерли, — с тех пор никто не решался тревожить ребёнка.

Мать их с сестрой умерла давно, а отец после случившегося просто исчез, и у Ли Гои с Хэ Лань, своих детей не имевших, как-то само собой вышло, что они забрали мальчика к себе. А ночью, когда он задержался на работе, Хэ Лань позвонила ему в панике и сказала, что ребёнок, кажется, ослеп.

Врачи в больнице говорили много непонятных слов, смысл которых сводился к тому, что это истерическая слепота, вызванная сильнейшим психологическим потрясением, — одно из осложнений посттравматического синдрома, психическое заболевание, трудно поддающееся лечению. Поняв, что они не родители мальчика, врачи осторожно намекнули, что такое лечение требует долгой и дорогостоящей терапии, а гарантий никаких.

Ли Гои помнил ту ночь в больничном коридоре: Хэ Лань, прижимая к себе мальчика с пустыми, ничего не выражающими глазами, тихо плакала, а у него в голове всё прокручивался тот момент, когда он ворвался в дом — в этот ад на земле.

Маленький Цюхань был слеп целых два года.

В те два года он часто сидел вот так, задумчивый и молчаливый, опустив глаза. Психолог приходил снова и снова, терпеливо спрашивал:

— А сейчас? Что ты видишь сейчас?

И каждый раз ответ был один и тот же:

— Красный.

http://bllate.org/book/16525/1591818