Готовый перевод The river is about to burn the mountain / Огненная река сжигает гору: Глава 9. Лист, что не желает падать

В управлении, за своим столом, Цзи Цюхань рассеянно смотрел в окно. Там, за стеклом, голые зимние ветви наконец-то оживали — из потемневшей коры пробивалась молодая листва. Зеленые почки, сбросив сухую шелуху, тянулись к свету, и на их тонких, еще прозрачных прожилках играли осколки солнца.

Су Сяона на стуле с колесиками подкатилась поближе и, склонив голову набок, с недоумением уставилась на него.

— Командир Цзи… ты в последнее время часто в облаках витаешь…

Цюхань машинально нажал на кнопку включения телефона. Экран слабо засветился — сообщений не было. Он и сам не заметил, как в который раз за день потянулся к нему.

— Протоколы допросов той группы уже готовы?

При слове «протоколы» голова Су Сяоны мгновенно поникла.

— Почему все проблемы скидывают на третью группу? Там же двести человек дралось! Это до скончания веков допрашивать!

Цюхань молча выдвинул ящик стола и протянул ей коробочку с фруктовым желе. Су Сяона мгновенно расцвела. Остальные, заметив это, тут же возмутились:

— Командир Цзи, ну это уже ни в какие ворота! А нам, значит, ничего не положено?

Су Сяона, расщедрившись, кинула в сторону коллег пару желешек — и в кабинете снова воцарилась привычная атмосфера дурачества.

Но Цюхань был где-то далеко. Его пальцы по-прежнему бессознательно лежали на кнопке блокировки.

С того самого дня, когда приезжал И Цянь, он постоянно думал об одном. Со стороны могло показаться, что в их паре главный — Цзян Чжань. Что его слово — закон, его решения не обсуждаются. Цюхань и сам так думал. Ему казалось, что это он уступает, прогибается, терпит. Но только сейчас он понял: Цзян Чжань всё это время тоже учился. Учился быть с ним.

Раньше они тоже ссорились по пустякам. Цюхань по натуре не из тех, кто первым протянет руку. Но стоило ему чуть нахмуриться, как Цзян Чжань уже готов был отбросить все свои принципы и бежать мириться, лишь бы он улыбнулся.

И вот теперь — единственный вопрос, в котором этот человек, готовый уступать ему практически во всём, не шёл на компромиссы, касался его собственной безопасности.

От этой мысли Цюханю стало горько. Слова И Цяня в ту ночь стали лезвием, приоткрывшим створку раковины, в которую раньше не проникала соленая морская вода. Теперь она сочилась внутрь, поднимая со дна мельчайшие песчинки: вину, раскаяние и еще что-то — горькое, как йод, — разочарование в себе самом, в собственном бессилии.

В какие-то моменты ему даже казалось, что, просыпаясь по утрам рядом с ним и видя его равнодушие, Цзян Чжань, наверное, тоже испытывал разочарование.

В самый важный момент он, как трус, спрятал голову в песок. Вместо того чтобы что-то сделать, он, погрязнув в собственной апатии, просто свалил на Цзян Чжаня все свои чувства, с которыми не знал, как справиться.

Такое безответственное бегство было просто отвратительным. Даже ему самому.

Цюхань горько усмехнулся. Похоже, Цзян Чжань его просто… разбаловал. До неузнаваемости.

— …Командир Цзи? О чём задумался? — Су Сяона помахала ладонью у него перед глазами. — Ты уже целый день читаешь этот отчёт. Если всё в порядке, может, У Чу отнесёт его начальнику Чжэну?

Отчёт всё ещё был открыт на первой странице. Цюхань вынырнул из своих мыслей и, захлопнув папку, коротко бросил:

— Отнеси.

И в этот момент — тихий «динь».

Экран, молчавший целый день, слабо засветился.

Яркость была выставлена на минимум, так что Су Сяона понятия не имела, что там за сообщение. Она видела только одно: с этим коротким всполохом света от командира Цзи вдруг повеяло таким холодом, что она невольно поёжилась и отодвинулась поближе к Ба Цинпину.

Полчаса спустя серебристый Lexus остановился у ворот следственного изолятора в пригороде. Цзи Цюхань, сменивший форму на чёрную куртку, вышел из машины.

Несколько месяцев назад именно он задержал на вокзале главаря банды торговцев детьми. Сегодня этого человека должны были этапировать отсюда во Вторую тюрьму.

У ворот изолятора его уже ждал полицейский. С нагловатой, самоуверенной ухмылкой, он курил, лениво прислонившись к стене и щурясь от дыма. Увидев Цюханя, он помахал ему рукой.

— Цюхань.

Они прошли по длинному, узкому, гнетущему коридору, пока не добрались до последней металлической двери.

Цюхань положил руку на дверную ручку, но перед тем как открыть, тихо сказал:

— …Спасибо.

Парень, которого звали Хань Цзинь, досадливо отмахнулся. То ли его мучили сомнения, правильно ли он поступил, согласившись на эту встречу, то ли просто раздражало, что Цюхань рассыпается в благодарностях.

— Ты чего это, перешёл в особый отдел и сразу таким многословным стал? Смотри на часы. У тебя всего десять минут.

— Угу. Достаточно.

Цюхань говорил тихо, почти шёпотом.

Камера для допросов была тесной — четыре стены, выкрашенные в казенный цвет, давили на психику. Пустота здесь звенела.

В центре, на допросном стуле, сидел мужчина в жёлтой тюремной робе. Он сильно исхудал, ссутулился и выглядел куда более жалким, чем при их последней встрече на вокзале.

Он поднял голову, узнал того, кто затащил его сюда, — и в мутных, заплывших глазах полыхнула такая ненависть, что, казалось, воздух вокруг должен был загореться.

— Чтоб тебя! — заорал он. — Опять ты?!

Цюхань стоял в дверях, сливаясь с темнотой — чёрная куртка, чёрные штаны. Он прикрыл глаза, словно стараясь не поддаваться эмоциям, которые вызывало в нём это лицо.

Потом шагнул вперёд, резким движением вытащил из внутреннего кармана фотографию и сунул её в лицо допрашиваемому.

— Смотри внимательно. Знаешь его?

— Ах ты, мусор поганый! — заорал тот. — Руку-то тебе уже вправили?! Надо было тогда рвануть всё к чертям, чтоб и тебя разнесло!

Он не договорил. Чья-то неестественно бледная рука, с отчётливо проступающими сухожилиями, грубо схватила его за голову и заставила запрокинуть её назад до упора. Цюхань снова сунул фото ему в лицо.

— Я спрашиваю в последний раз. Ты его видел?

Фотография была отвратительного качества — похоже, скриншот с допотопной камеры видеонаблюдения, сделанный лет десять-пятнадцать назад. На снимке был мужчина средних лет в очках, обернувшийся назад. И самое жуткое — его черты лица почти на восемьдесят процентов совпадали с чертами того, кто сейчас сидел на допросном стуле.

— Сука! Полицейский рукоприкладствует! А ну позовите кого-нибудь! — завопил тот. — Где справедливость, мусора…

Он взвыл от боли. Рука, державшая его за волосы, рванула его голову вниз и с размаху врезала лицом о допросный стол. Тяжёлый, глухой удар черепа о железо — и перед глазами у него взорвалась вселенная, а мозги, казалось, превратились в жидкое месиво.

Цюхань грубо дёрнул его за волосы, заставляя поднять голову и снова уставиться на фотографию.

— Слушай сюда. Я могу промурыжить тебя ещё семь минут. И задать этот же вопрос четырнадцать раз. Но лучше тебе просто ответить по-хорошему. Этот человек для меня важен. Очень важен. И я должен знать правду. Смотри ещё раз. Ты его знаешь?

По лбу у него текла тёплая струйка. Он был напуган — неожиданной, пугающей жестокостью этого молодого полицейского. Он бросил взгляд на фотографию, и его прошиб холодный пот.

Чёрт! Что за хрень?!

Это уже второй раз, как ему тыкают в лицо этой мутной фоткой!

— Да сколько можно! Я уже сто раз сказал — не знаю я его! — заорал он, срываясь на визг. — Мало ли кто на меня похож?! Что теперь, все они мои братья, что ли?!

Он дёрнулся, пытаясь вырвать голову, и мельком взглянул на Цюханя. И чуть не обделался от страха.

Потому что тот тоже смотрел на него.

Цюхань стоял сзади, чуть наклонившись, и его бескровное, ледяное лицо было совсем близко. А самое жуткое — его глаза. Чёрные, бездонные, ненастоящие, словно выросшие из преисподней. И сейчас они с холодным, изучающим интересом буравили его насквозь.

У мужика пересохло в горле, кадык судорожно дёрнулся. Этот молодой полицейский был страшнее любого покойника — потому что покойники хотя бы не смотрят так. Он сглотнул комок и забормотал, заикаясь:

— Я… я правда не знаю его… не видел… чёрт… отпусти…

Хань Цзинь курил снаружи, одну за одной, задумчиво выпуская клубы дыма в хмурое небо. Под ногами у него уже валялась целая куча окурков. Он считал минуты, поглядывая на часы, и с каждой затяжкой мрачнел всё больше. Несмотря на приличную звукоизоляцию, сквозь стены всё равно пробивался приглушённый, полный боли крик.

До конца отведённого времени оставалось ещё минуты три, когда шум внезапно стих.

Щёлкнул замок — дверь открылась, и вышел Цюхань.

Обычно его лицо было просто холодным. Сейчас оно было мёртвым. Абсолютно, бесповоротно мёртвым. Ни кровинки, ни тени эмоций — только пустота, от которой веяло могильным холодом.

Хань Цзинь молча протянул ему стакан с тёплой водой, который приготовил заранее.

— Ну что? — спросил он. — Знакомый?

Цюхань покачал головой.

— Нет.

Хань Цзинь подумал: раз уж он так его отделал, а тот не раскололся, значит, и правда не знает.

Он когда-то слышал от своего отца про то самое громкое дело, потрясшее город шестнадцать лет назад — «5.23».

Отец, отдавший полиции больше тридцати лет, говорил: за всю карьеру не видел более страшного зверя. Тот похитил тридцать шесть человек — мужчин, женщин, детей. Перед смертью он пытал их с такой жестокостью, что видавшие виды оперативники отворачивались. А потом расчленял тела и сбрасывал в яму, вырытую прямо во дворе своего дома. В братскую могилу.

Единственной жертвой, чьих останков так и не нашли в этой «яме смерти», но чья гибель не вызывала сомнений, была родная сестра Цюханя — Цзи Ся.

Потому что Цюхань сказал, что она мертва.

Цюхань был тем самым, кого в газетных заголовках называли «самым везучим тридцать седьмым». Да, единственный выживший в деле «5.23». Тридцать три дня в аду — и он вышел оттуда пустым. С пустой головой и пустой душой. У него случилась селективная амнезия.

Он забыл всё, что произошло с ним за эти тридцать три дня. Единственное, что осталось в памяти — крики Цзи Ся.

И всё. Единственная ниточка, которая могла бы привести к убийце, оборвалась. Дело было шестнадцатилетней давности, преступник оказался дьявольски хитёр, а тогдашние методы криминалистики оставляли желать лучшего. Сейчас в распоряжении полиции была только одна мутная фотография, сделанная камерой наблюдения. Искать человека по одной фотографии — всё равно что иголку в стоге сена.

Цюхань отпил глоток воды, и в глазах его наконец появилось что-то похожее на жизнь.

— …Извини, — глухо сказал он. — Я его немного… того. Доставил тебе хлопот.

— Да брось ты! — отмахнулся Хань Цзинь. — Эта тварь, считай, пять-шесть девчонок покалечила, совсем ещё детей! Лет по десять всего! Мразь! Ему башку оторвать — и то мало! И эти, которые с ним… они тоже своё получат!

Цюхань уже не слышал, что говорил Хань Цзинь. Всё вокруг потеряло краски, стало плоским и неважным. Он вышел из изолятора, как марионетка, за ниточки которой кто-то дёргал.

А ниточки эти оборвались в тот самый миг, когда мужик в жёлтой робе сказал «не знаю». Идти дальше было не за что. Только когда он сел в машину и яркое, слепящее солнце ударило в глаза, заставив веки вспыхнуть багровым, он снова почувствовал своё тело.

На пассажирском сиденье засветился телефон. Сообщение от контакта, подписанного как «Тётя Лань».

«Сяохань, сегодня приходи домой ужинать». Просто. Тепло. По-человечески. Именно то, что ему сейчас нужно.

http://bllate.org/book/16525/1518095