– Ты серьёзно? Мэн Цэ.
Жун Сюнь спросил это тихо, почти шёпотом, и сам испугался собственного голоса. Рука с недоеденным вафельным рожком мелко дрожала, и зелёный шарик, подтаяв, готов был вот-вот сползти на мостовую.
Мэн Цэ не ответил сразу. Он перехватил у него рожок, откусил остатки матчи, прожевал, посмотрел на мокрые пальцы и вытер их салфеткой, которую Жун Сюнь так и не успел отдать. Только после этого поднял голову.
В свете жёлтых фонарей в переулке Уйисян его лицо казалось совсем юным и немного усталым. Усталость была хорошая, как после долгого марафона. Он сказал:
– Если бы я несерьёзно, я бы не стал целоваться с тобой в интернет-кафе.
– Но ты…
– Что «я»?
Жун Сюнь опустил глаза. В голове сразу выстроился ряд привычных возражений, которые он повторял себе годами: ты лучший в школе, а я толстый; ты нравишься всем, а я ни с кем не разговариваю; ты светишься, а я стою в тени. Он открыл рот, чтобы выложить всё это разом, но Мэн Цэ взял его за запястье и потянул вперёд.
– Пойдём. Я не люблю говорить о важном, пока у меня руки липкие. Идём к воде.
Они вышли из переулка к реке. Циньхуай в этот час была похожа на лист чёрного стекла, по которому кто-то рассыпал горсть красных и золотых огней. Под мостами скользили расписные лодки, и с них доносилась негромкая музыка, а вдоль набережной толпились лотки с жареными колбасками, сладкими клёцками и утиной кровью с вермишелью. В воздухе пахло дымом, сахаром и тёплой рекой.
Мэн Цэ вымыл руки в фонтанчике у входа в какой-то магазин, вытер их о джинсы и снова взял Жун Сюня за руку. Теперь он сжал её крепко и уверенно, по-хозяйски.
Жун Сюнь шёл рядом, чуть позади. Привычка. Он всегда занимал место с краю, чтобы никому не мешать, и только теперь заметил, что Мэн Цэ незаметно, шаг за шагом, подтягивает его поближе, к самой середине набережной.
– Ты сейчас думаешь, что мне это просто в голову взбрело, – сказал Мэн Цэ, не глядя на него. – Что я сдал последний экзамен, обезумел от счастья и схватил первого попавшегося.
Жун Сюнь вздрогнул. Именно так он и думал.
– Я вижу, как ты молчишь, – Мэн Цэ улыбнулся. – Ты молчишь очень громко.
– Я не…
– Нет, ты молчишь. Но это ничего. Я тебе расскажу, и ты поймёшь, что я не взбрело.
– Что?
– Не «взбрело». Тьфу, – Мэн Цэ рассмеялся над собой. – Короче, ты понял.
Жун Сюнь не удержался и тоже улыбнулся, украдкой, уголком губ. Мэн Цэ заметил и просиял, будто выиграл в лотерею.
Они остановились у каменного парапета. Внизу медленно проплыла лодка, и по воде побежали длинные тёмные круги. Мэн Цэ опёрся локтями о камень.
– В первый год, помнишь, у нас на втором этаже был общий коридор между корпусами? Там ещё окна на двор выходили.
– Помню.
– Ты каждый день в большую перемену стоял у третьего окна и смотрел вниз, на баскетбольную площадку. Один. Я думал: чего он там смотрит? Играть не играет, но каждый день стоит и смотрит. А потом заметил, что смотришь ты не на игру, а на кошку.
Жун Сюнь замер.
– На рыжую кошку, которая спала под скамейкой. Ты ей иногда крошки с булочки кидал. Бросал сверху, а она не просыпалась. Ты ждал, когда проснётся, и стоял до звонка.
– Это… – у Жун Сюня пересохло в горле. – Ты видел.
– Видел. Мне тогда стало смешно, а потом почему-то тепло. Знаешь, как бывает: смотришь на человека, а в тебе что-то тихонько оттаивает. Я подумал: наверное, он очень добрый, этот парень. Только не умеет это показывать.
Жун Сюнь уткнулся взглядом в собственные кроссовки. Он помнил кошку. Помнил, что даже в третьем классе средней школы кормил дворовых котов. Но он и представить не мог, что кто-то смотрел на него в тот момент.
– А потом? – голос у него сел.
– А потом я стал замечать тебя везде. Как ты в столовой берёшь только половину порции, а вторую половину оставляешь, потому что стесняешься подойти ещё раз. Как ты на физкультуре последним сдаёшь норматив и никогда не жалуешься. Как ты у нас на пробнике по химии написал в чужом бланке фамилию правильно, когда учитель перепутал. Помнишь? Ты тихо подошёл и сказал ему.
– Я не…
– Тихо-тихо, но ты сказал.
Мэн Цэ повернулся и посмотрел ему прямо в глаза.
– Я не из тех, кто влюбляется за один вечер, Жун Сюнь. Я из тех, кто три года смотрит, думает, пытается придумать повод, и каждый раз что-то мешает. То у тебя вид такой, будто к тебе нельзя подходить. То я сам трушу. Ты вообще знаешь, сколько раз я ходил мимо вашего класса? У меня завуч однажды спросил, не заблудился ли я.
– Ты… трусил? – Жун Сюнь не поверил своим ушам. – Ты?
– Да ещё как, – Мэн Цэ скорчил комичную гримасу. – Я чемпион по трусости в области любви. Просто в экзаменах это не заметно.
Жун Сюнь рассмеялся. Не засмеяться было невозможно: этот светлый, золотой мальчик из учебников, оказывается, три года бродил под дверями его класса. Смех получился неловкий, с всхлипом, и Жун Сюнь торопливо отвернулся и прикрыл рот ладонью.
– Эй, – Мэн Цэ дотронулся до его локтя. – Ты чего?
– Ничего. Просто… – он помолчал и выдавил: – Я думал, что для тебя я вообще не существую.
– Ты существуешь, – твёрдо сказал Мэн Цэ. – Ты у меня в голове занимал столько места, что на английские времена почти не оставалось. Хорошо хоть я всё равно сдал.
– Шестьсот?
– Посмотрим, – Мэн Цэ подмигнул. – Но если что, пойдём вместе на рынок торговать утиной кровью. Кстати, хочешь утиной крови?
Жун Сюнь опешил от такого перехода и покачал головой.
– А я хочу. Идём.
Они сели за низкий столик у лотка, и хозяйка, тётушка с повязанным на голове платком, поставила перед ними две огромные миски с дымящимся бульоном. Мэн Цэ достал из пластиковой коробочки палочки, разломил, потёр одну о другую, чтобы не было заноз, и протянул Жун Сюню.
– Ешь. Горячее.
– Я… не хочу.
– Хочешь, – спокойно возразил Мэн Цэ. – Просто боишься, что я увижу, как много ты ешь. Не бойся. Я увижу, как ты ешь, и мне будет приятно.
Жун Сюнь замер с палочками в руке.
Он давно ни с кем не ел вместе нормально. Дома родители были вечно заняты, и он питался один, у холодильника, быстро, чтобы никто не застал. В школе он съедал половину порции, а остальное оставлял, потому что на полную тарелку всегда кто-нибудь смотрел. Сам он этого почти не замечал, но оказывается, замечал Мэн Цэ.
Бульон оказался душистым и острым от белого перца. Он съел сначала вермишель, потом кусочек тофу, потом пару ломтиков утиной крови, потом выпил половину бульона, и вдруг понял, что ест с удовольствием, не оглядываясь по сторонам.
Мэн Цэ сидел напротив и подпирал щёку рукой. Он не ел, он смотрел.
– Ты чего не ешь?
– Мне нравится смотреть.
– Остынет.
– Пусть остывает.
– Мэн Цэ.
– Что?
– Ешь.
Мэн Цэ послушно взял палочки, и уголки его губ ещё долго не опускались.
Потом они бродили по Фуцзыму, покупали сахарные фигурки, и Мэн Цэ уговорил Жун Сюня купить фонарик в виде зайца, потому что «тебе пойдёт». Жун Сюнь сперва отнекивался, но фонарик вышел таким нелепым и милым, с длинными ушами и нарисованными розовыми щёчками, что отказаться оказалось выше его сил. Он нёс его в руке, как мальчишка, и думал, что если сейчас кто-то из одноклассников встретит его в таком виде, то он не умрёт от стыда. Может, чуть-чуть покраснеет.
У входа в храм Конфуция на площади собралась толпа. Кто-то фотографировал огни, кто-то стрелял из игрушечных луков по воздушным шарикам. Мэн Цэ дёрнул его за рукав:
– Хочу стрелять.
– Ты же не попадёшь.
– Я стреляю лучше, чем ты думаешь.
Он не попал. Ни разу. Десять стрел ушли в пустоту, и хозяин лавки смеялся, пока Мэн Цэ торжественно клялся, что лук кривой. Жун Сюнь, у которого в детстве дядя из деревни научил обращаться со всякой самодельной снастью, взял лук, прищурился и одной стрелой подбил маленький жёлтый шарик в углу.
– Вау, – сказал Мэн Цэ совершенно искренне.
Хозяин вручил Жун Сюню приз: плюшевую утку размером с кулак, с вышитым на пузе иероглифом «удача». Жун Сюнь, не думая, протянул её Мэн Цэ.
– Тебе.
Мэн Цэ взял утку обеими руками, как драгоценность, прижал её к груди и уставился на Жун Сюня.
– Ты мне подарил, – сказал он.
– Ну… да.
– Первый подарок. Мы начали встречаться пять часов назад, и ты уже сделал мне подарок.
– Это же просто утка.
– Не «просто». Это улика, – Мэн Цэ посмотрел на неё с обожанием. – Теперь, если ты захочешь сказать, что всё было сном, я предъявлю эту утку в суд.
Жун Сюнь не смог ничего ответить. Горло сжалось, глаза неприятно защипало, и он быстро отвернулся, сделав вид, что рассматривает фонари.
Ему давно никто не говорил таких слов. Вернее, никогда. И от этого он не знал, куда деть руки.
Часов в одиннадцать, когда толпа стала редеть, а шум на набережной приутих, они дошли до пешеходного мостика, перекинутого через узкую протоку. Здесь было почти пусто. Далёкие фонари красили воду в медовый цвет. Мэн Цэ положил утку на перила и повернулся к Жун Сюню.
– Знаешь, о чём я думал, когда сдавал последний экзамен?
– О чём?
– Что я хочу сделать хотя бы одну вещь так, как мне хочется, а не как надо. Всё лето, всю осень, всю зиму, всю весну я делал то, что надо: решал, учил, повторял. А потом сдал последний лист, вышел и подумал: если я сейчас не найду его, я себе этого никогда не прощу.
– Меня?
– Тебя. Я пошёл искать. Нашёл в интернет-кафе, – Мэн Цэ хмыкнул. – Мне повезло. Ты мог уехать домой.
– Я не знал, куда идти, – честно признался Жун Сюнь.
– Вот видишь. Значит, судьба.
Он замолчал на секунду, подбирая слова, и вдруг сказал очень просто:
– Говорят, когда поступаешь в университет и уезжаешь из родного города, начинаешь скучать по нему. По улицам, по запахам, по этим дурацким платанам, которые осенью роняют пух мне на нос. А я подумал: если я уеду, я буду скучать не по городу. Я буду скучать по тебе.
Жун Сюнь вздрогнул.
– Ты, – Мэн Цэ взял его руки в свои, – мой Нанкин. Понимаешь? Куда бы я ни уехал, возвращаться я буду к тебе.
Фонарик-заяц качнулся в пальцах Жун Сюня. Свет от свечки внутри дрожал, рисуя на мостике маленькое тёплое пятно.
Он хотел сказать: «Не говори так». Хотел сказать: «Я не стою такого сравнения». Хотел сказать: «Подумай ещё, пока не поздно». Но слова все слиплись в горле, как мокрая бумага, и вместо них вышло только:
– Хорошо.
Мэн Цэ моргнул.
– «Хорошо»?
– Я… согласен. Быть твоим Нанкином.
Мэн Цэ несколько секунд смотрел на него, а потом тихо рассмеялся и прижался лбом к его плечу.
– Господи, ты невозможный, – пробормотал он в рубашку. – Ты самый невозможный человек на свете. Я сейчас умру от счастья.
– Не надо умирать, – испугался Жун Сюнь.
– Тогда обними меня.
Жун Сюнь поднял руки. Замешкался. Сделал глубокий вдох и обнял его: сперва неловко, одной рукой, потом обеими, осторожно, словно держал в ладонях птенца. Мэн Цэ был тёплый, тонкий, пах мятной жвачкой и лёгким дымком от уличных жаровен. Сердце у него стучало быстро-быстро, и Жун Сюнь чувствовал этот стук через ткань. Удивительно: у него тоже.
Ночью Мэн Цэ упрямо поехал его провожать. Они вдвоём втиснулись в последний вагон метро, почти пустой, и сидели рядом, плечом к плечу. Мэн Цэ положил голову ему на плечо и, кажется, на пару остановок задремал. Жун Сюнь не двигался, боясь потревожить. Он смотрел на отражение в тёмном стекле: широкоплечий парень в клетчатой рубашке и тонкий мальчик, прислонившийся к нему, с плюшевой уткой на коленях. Картинка казалась чужой. Но очень красивой.
У подъезда горел одинокий фонарь, и в нём вились мотыльки. Мэн Цэ потёр глаза.
– Дальше не пойду, а то не отпущу.
– Угу.
– Позвони, как зайдёшь.
– Хорошо.
– И завтра я тебя найду. Утром. Я не знаю, во сколько, но найду. Ты не пропадай.
– Не пропаду.
– Обещаешь?
– Обещаю.
Мэн Цэ привстал на цыпочки и быстро чмокнул его в щёку. Потом, не удержавшись, ещё раз. Потом они оба засмеялись, и Мэн Цэ ушёл, оглядываясь и размахивая уткой над головой, как знаменем.
Жун Сюнь стоял у подъезда, пока тот не скрылся за поворотом.
Квартира встретила его тишиной.
Родители, как всегда, были на работе: мать ночевала в лаборатории, отец оставил на столе записку «Будем поздно, поешь». Жун Сюнь разулся, повесил кепку и поставил фонарик-зайца на полку, где раньше стоял только глобус. Заяц смотрел розовыми щёчками на тёмную комнату и выглядел неуместно, как весенний цветок на зимнем снегу.
Он позвонил Мэн Цэ. Тот ответил на втором гудке:
– Дошёл?
– Дошёл.
– Хорошо. Я тоже. Мама спит, так что я шёпотом. Хочу сказать, что ты лучший. Спокойной ночи.
– Спокойной ночи.
– Ещё. Скажи что-нибудь.
– Что?
– Что угодно. Хочу слышать твой голос.
Жун Сюнь помолчал, потом сказал:
– Сегодня… был самый счастливый день в моей жизни.
В трубке стало тихо, а потом Мэн Цэ прошептал, и по голосу было слышно, что он улыбается:
– Будет ещё лучше. Вот увидишь.
Они сбросили вызов. Жун Сюнь постоял посреди комнаты, не зажигая света.
Потом сел за стол.
В нижнем ящике, под стопкой старых тетрадей по математике, лежал дневник в тёмно-синей обложке с потёртыми уголками. Три года он носил его в рюкзаке, прятал под учебниками, никому не показывал. Он достал его и положил на стол.
Страницы шуршали. Он листал и читал, и ему становилось то жарко, то холодно.
«Первое сентября. Сегодня в туалете увидел мальчика, который мыл руки. Его ждали друзья. Хочу быть таким же».
«Октябрь. Он выиграл школьную олимпиаду. Все хлопали. Я хлопал тоже, только тихо, чтобы не услышали».
«Ноябрь. Сегодня он взглянул в мою сторону. Наверное, случайно».
«Март. Мне кажется, я не должен так много о нём думать. Это несправедливо по отношению к нему. Он даже не знает, что я есть».
«Июнь, второй год. Он поправил очки и засмеялся над чьей-то шуткой. Смех у него как звонок в пустой квартире. Громкий, неожиданный и очень нужный».
«Декабрь, третий год. До выпуска полгода. Я решил, что не буду ничего делать. Пусть просто будет. Так хотя бы никому не будет плохо».
Он читал и читал, и перед глазами всё расплывалось.
Кошка, подумал он. Как он вообще заметил про кошку? Там ведь не было ничего такого. Я просто стоял.
Но Мэн Цэ видел.
Жун Сюнь взял ручку. Рука немного дрожала. Он открыл чистую страницу, вывел дату и долго сидел, не зная, что писать. Потом написал:
«Сегодня он сказал, что я его Нанкин».
Остановился. Перечитал. Подчеркнул слово «его».
Ниже приписал:
«Не верю. Но очень хочу поверить».
Он положил ручку и посмотрел на свои руки. Широкие ладони, пухлые пальцы. Ладони, которые Мэн Цэ называл «мягкими» и «уютными». Он повертел их под лампой, будто видел впервые.
Что, если это сон? Что, если завтра Мэн Цэ проснётся и поймёт, что вчера было просто усталостью после экзаменов, что он спутал ласку с влюблённостью? Что тогда?
Тогда будет больно. Но он выдержит. Потому что у него останется этот вечер: фонарик, утка, горячий бульон, смех на мосту. Этого уже не отнять.
Он выдохнул, закрыл дневник, но не убрал в ящик, а оставил на столе, рядом с лампой. Впервые за три года ему не хотелось его прятать.
Телефон на столе коротко загудел. На экране светилось сообщение:
«Уже скучаю. Утка спит у меня на подушке. Завтра увидимся? Спокойной ночи, мой Нанкин».
Жун Сюнь прочитал и перечитал, потом уткнулся лбом в сложенные руки и долго сидел так, не двигаясь. Плечи его мелко подрагивали, но он не издал ни звука.
Он написал: «Увидимся. Спокойной ночи».
Он хотел добавить ещё что-нибудь, мягкое, смелое, что-нибудь, что говорят в таких случаях влюблённые. Долго подбирал слова. В итоге стёр всё и оставил только это.
Потом выключил лампу и лёг на кровать, не раздеваясь. За окном шумели платаны. Где-то далеко, у реки, всё ещё горели огни, и ему казалось, что он слышит их негромкое мерцание. В груди стало просторно и непривычно легко, как будто с неё сняли тяжёлую каменную плиту, которая лежала там всю жизнь.
Рядом, на тумбочке, лежал телефон, и каждые несколько минут Жун Сюнь проверял, не пришло ли ещё что-нибудь.
Нет, не пришло. Мэн Цэ, наверное, уже заснул.
И всё равно он улыбался в темноту, глупо и счастливо, как ребёнок, которому пообещали на завтра праздник.
Только где-то на самом краю сознания, там, где живут старые привычки, шевельнулась тихая, холодная мысль: «Это ненадолго».
Он накрыл голову подушкой, чтобы не слышать её.
Пусть хотя бы эту ночь.
http://bllate.org/book/16125/5414529
Готово: