Глава 5
Отец с сыном вернулись домой уже за полдень.
Утреннее солнце скрылось за плотными тучами, и вскоре с неба посыпалась мелкая водяная пыль, похожая на сахарную пудру. Такой дождь не мог промочить одежду насквозь, лишь освежал воздух, наполняя его запахом сырой земли и шумом бамбуковых листьев, шелестящих у дороги.
Едва они переступили порог, Тао Синъюн отправился пристраивать телегу, а Цинъюй прямиком направился в кухню.
Зимой здесь всегда было людно: дети, точно котята, жались к топке, греясь у огня. Стоило Цинъюю войти, как три пары глаз тут же уставились на него. Тао Цинцзя, заметив пятна грязи на одежде брата, нахмурил маленькие бровки:
— Гэ-гэ, ты что, упал?
— Нет, — отмахнулся юноша. — Это один слепой осел в лужу наступил и меня забрызгал. А вы чего здесь втроем? Где остальные?
— Старший дядя ушел в комнату, — отозвался Цинъя.
— А папа пошел с ним, — добавила Цинмяо.
Цинъюй кивнул, принимая объяснения.
— Смотрите за огнем, а я пойду обмоюсь.
Когда он переоделся и вышел, в кухне к детям присоединился Ян Цюэ.
— Сяо-саньшу, на ужин у нас будет рыба, — сообщил юноша, завидев родственника.
Цинъюй достал принесенные куски рыбы и выложил их в таз. Он уже засучил рукава, собираясь приняться за чистку, но Ян Цюэ мягко отстранил его руку.
— Сходи к своему папе.
Юноша на миг замер:
— Что-то случилось?
— Да всё из-за того же, — вздохнул тот. — Из-за твоего дела.
— Он уже знает?
— Еще бы не знать! Как только вы уехали, он тоже вышел. Вернулся с палкой толщиной в руку, зубами скрипел так, что страшно было подойти. Лицо чернее тучи. Видно, про эту семейку Вань он услышал только дурное. С тех пор заперся у себя и даже к обеду не вышел.
Цинъюй невольно вздохнул:
— Опять он сам себя изводит. Пойду посмотрю на него.
— Иди. А рыбу я приготовлю с острой капустой.
— Хорошо.
Путь из кухни лежал через западную пристройку и главный зал. В восточной части дома располагалась комната его родителей. Соломенные стены плохо держали звук, и, стоя за дверью, Цинъюй услышал, как отец неуклюже пытается утешить своего фулана.
— Раз эта сваха Цай такая бесстыжая, больше мы её не позовем. Не губи ты себя из-за неё.
— Ты только подумай, Синъюн! Разве наша семья её когда обидела? Каждый раз, как она ни придет, я лучшее угощение на стол выставлял. Ладно бы чужая была, но ведь за добро добром платить надо... А она? Ест наш хлеб, берет наши подарки и при этом подсовывает нашему гээр такое сватовство!
— Верно, верно, — покорно поддакивал Тао Далан. — Кругом она виновата. Не сердись, лада мой, не сердись.
— Как мне не сердиться?! Да я места себе не нахожу!
Цинъюй покачал головой. Увидев в зале бабушку, которая ободряюще кивнула ему на дверь, он глубоко вздохнул и негромко постучал.
— Не голоден я, не буду есть! — отозвались изнутри. — Оставьте меня в покое.
Дверь была не заперта, и юноша осторожно толкнул её.
— Папа, разве можно так? Коли не поесть, так и сил не будет.
Фан У, увидев сына, лишь тяжело вздохнул:
— Я так зол, что сыт одним гневом.
Тао Далан при виде Цинъюя заметно приободрился и одними глазами взмолился: «Успокой его».
Цинъюй понимающе моргнул. Он присел перед папой, положив руки на его колени, и жалобно, совсем по-детски, протянул:
— Папа, у меня сердце болит.
— Где? Где болит?! — Фан У вмиг позабыл о своей обиде. Он вскочил, ощупывая сына с головы до ног.
Цинъюй перехватил его дрожащие руки и прижался лбом к плечу отца.
— Сердце болит оттого, что мой папа голодает. Я боюсь, что папа заболеет. Вот и сердце болит.
— Ах ты... — Фан У легонько шлепнул его по плечу. — Ты меня до смерти напугать решил?
— Это папа меня пугает. Люди едят зерно, как можно голодать? Если с тобой что случится, я тебе такое сердце покажу.
Фан У почувствовал, как сердце его тает. Глядя на живого и здорового сына, он ощутил, как долгое напряжение последних часов наконец отпускает. Пока Цинъюя не было дома, в его голове рисовались одна страшнее другой картины того, что сталось бы с его ребенком, попади он в ту огненную яму. От этих мыслей его пробирала дрожь, и кусок в горло не лез.
Он глубоко выдохнул, погладил сына по голове и тихо произнес:
— С семьей Вань покончено.
— М?
Фан У чуть отстранил его, поджав губы:
— Я сказал: с семьей Вань покончено.
Цинъюй весело улыбнулся:
— Я и не сомневался, что ты так решишь.
— Хм!
Видя, что гроза миновала, Тао Далан радостно воскликнул:
— Пойду принесу чего-нибудь поесть!
— Куда ты! — осадил его Фан У. — Ужинать будем все вместе.
— Нет-нет, батюшка, иди скорее, — настоял Цинъюй.
Когда они остались вдвоем, папа взял руки сына в свои. Нащупав подушечками пальцев мозоли на ладонях Цинъюя, он почувствовал, как к горлу подкатывает комок, а глаза наполняются влагой.
— Будь она проклята, эта старая ведьма... А ведь я ей верил.
Юноша терпеть не мог слез своего папы. Он тут же принялся его дразнить:
— Ну же, не плачь. Мой У-гээр самый сильный.
Фан У осекся, лицо его застыло, а затем он с притворным гневом ущипнул сына за щеку:
— Да у тебя никак кожа зачесалась? Совсем стыд потерял, с отцом так разговаривать!
— Ой-ой, больно! Батюшка, спасай!
— Спасать его вздумал... Ну-ка, кто тут рискнет мне мешать?
***
С шутками и прибаутками папу удалось окончательно успокоить. Потирая покрасневшую щеку, Цинъюй тенью следовал за ним в кухню. Там их ждала теплая каша, специально оставленная для хозяина. Когда всё семейство собралось вместе, разговор о несостоявшемся сватовстве зашел на новый лад.
— Расспросил я людей, — говорил Синъюн, уплетая кашу. — Семья Вань никуда не годится. Гнездо сорняков и паразитов, не бывать им родней нашему Юй-гээр.
— А та палка у ворот... — робко вставил отец.
— Да так, припугнул эту старую лису Цай, чтоб знала, — отрезал Фан У.
Дед с бабкой переглянулись и облегченно вздохнули.
— Вот и ладно, вот и хорошо...
Слушать в десятый раз про грехи семейства Вань Цинъюю было неинтересно. Он ускользнул в комнату, взял мешочек с кормом и направился на задний двор. Там, под навесом, рядом с птичником и свинарником, стояли два огромных деревянных чана — «мухая», сделанных когда-то тремя мужчинами семьи Тао из крепкого кипариса специально для маленького Цинъюя.
Чаны были широкими, больше четырех чи в диаметре — настоящий бассейн для рыбок. Вода в них отливала прозрачной зеленью, а в глубине плавали сокровища юноши: несколько десятков золотых рыбок.
Цинъюй приблизился и бросил в воду сушеных личинок. Тотчас к поверхности устремились «Львиная голова», изящные «Драконий глаз с бабочковым хвостом» и статные «Красные шапочки». Каждая рыбка была результатом его многолетних трудов, его гордостью.
— Опять ты со своими рыбками?
— Папа.
Фан У подошел ближе. Глядя на лениво скользящих в воде красавиц, он почувствовал, как в душе воцаряется покой.
— Мы с твоим отцом всё обсудили, — заговорил он после долгого молчания. — Насчет твоей свадьбы... Решай сам.
Цинъюй удивленно поднял глаза.
— Что ты так смотришь? У меня что, грязь на лице?
Юноша невольно улыбнулся:
— Папа, неужто ты передумал меня воспитывать?
— ...Меньше болтай! — Фан У поджал губы. — Ты у нас с детства упрямый, своего не упустишь. Что с этими рыбками, что с торговлей на рынке — всегда по-своему делаешь. Твой отец сегодня верно сказал: ты с малых лет добивался всего, чего хотел, позволяли мы тебе или нет. Всё у тебя в руках спорится.
Цинъюй скромно потупился. Его папа, глядя на него, не выдержал и улыбнулся:
— В общем, я так решил: хочешь ли замуж идти, хочешь ли мужа в дом брать — дело твое. Мы с отцом еще крепкие, присмотрим за тобой несколько десятков лет. Выбирай того, кто сердцу мил, а мы мешать не станем. На том и порешим. Больше я в это не вмешиваюсь.
— Как это — не вмешиваешься? — Цинъюй качнул головой. — Папа не может меня бросить.
— Хм! Будто ты меня когда слушал... У кого в этом доме воля тверже всех? То-то же.
Фан У шутливо дернул его за ухо и ушел. Юноша опустил взгляд на воду и коснулся пальцем красного нароста на голове маленькой рыбки.
— Поздравляю. Нас больше не будут изводить нотациями.
***
Зимой темнеет рано, а под дождем сумерки сгустились еще быстрее. К часу Обезьяны небо окончательно почернело. В доме поужинали засветло, немного посидели у огня и разошлись по постелям.
К ночи дождь припустил сильнее. Крупные капли дробили по крыше, точно рассыпанный жемчуг, и этот мерный стук окутал весь дом. Цинъюй жил в восточной пристройке северного крыла, отдельно от родителей. В такие ночи спится особенно сладко, и даже редкий лай соседских собак не мог потревожить сон.
Ближе к утру дождь стих.
Внезапно в тишине двора раздался едва слышный шорох. Тао Далан, годами охранявший рыбные пруды, мгновенно открыл глаза. Его фулан мирно спал рядом, пригревшись под боком.
«Кто бы это мог быть?»
Подумав о рыбе, Синъюн осторожно высвободился из-под одеяла, поправил его, чтобы не будить папу, и собрался выйти на разведку. Но не успел он коснуться пола, как за стеной, в комнате сына, скрипнула дверь.
«Зачем Юй-гээр вставать в такую рань? — Синъюн насторожился. — Ведь у него в комнате есть ночное ведро...»
Не успел он сделать и шага, как ночную тишину прорезал резкий вскрик.
Цинъюй!
Сердце отца ушло в пятки. Он схватил тяжелую деревянную дубинку, что всегда стояла у двери, и бросился в соседнюю комнату:
— Цинъюй!
— Отец! Здесь вор!
Цинъюй спал крепко, но привычка чутко караулить пруды не оставила его и во сне. Едва в комнате послышался шорох, он пробудился, а когда почувствовал, как чья-то рука пытается зажать ему рот, мгновенно пришел в себя. Задержав дыхание, он резким движением отбросил нападавшего. Тот явно не ожидал от гээр такой силы и повалился на пол. Юноша, не теряя ни секунды, закричал, призывая на помощь, и со всей яростью ударил незваного гостя ногой в пах.
В этот миг дверь распахнулась, и в комнату ворвался отец. Дубинка со свистом рассекла воздух. Незнакомец, видно, хорошо ориентировался в доме: он сумел уклониться от сокрушительного удара, хотя палка и задела его по ноге. Оказавшись зажатым между отцом и сыном, он, не раздумывая, бросился в окно.
Тао Далан кинулся следом. Вскоре к погоне присоединился и его младший брат, Тао Синван.
В доме один за другим зажигались огни. Перепуганный Фан У прибежал в комнату сына и принялся лихорадочно его осматривать.
— Всё хорошо, папа, — Цинъюй перехватил его дрожащие руки. — Он не успел ничего сделать.
— «Не успел»! Да если бы... — Папа не мог договорить от охватившего его ужаса.
Вскоре собралась вся семья. Дед Тао, набросив на плечи халат, тяжело откашлялся:
— Видно, кто-то давно на нашего Юй-гээр зарился.
Вор не искал денег — он сразу потянулся к самому юноше. Не будь Цинъюй так крепок и привычен к ночным дозорам, беды было бы не миновать.
Ян Цюэ задумчиво произнес:
— Наш Юй-гээр лицом краше всех в округе. В деревне Баопин хоть и ворчат, что он в годах, а любой парень втайне мечтает его в жены взять.
Лицом юноша и впрямь удался — во всей деревне не сыскать было ему равных. Но чтобы кто-то из местных решился на такое... Ян Цюэ уже догадывался, чьих это рук дело, но, глядя на бледного от страха Фан У, промолчал.
Через четверть часа вернулись Далан и Синван. Лица их были хмуры — поймать мерзавца не удалось.
— Увидели, кто это был? — спросил Ян Цюэ.
— Тьма непроглядная, — ответил младший брат. — Но точно не из наших.
— Он к горам подался, — пробасил Далан, с которого ручьями стекала вода — в пылу погони он угодил в канаву. — Дорог не знает, спотыкался на каждом шагу. Мы его почти нагнали, да он в овраг скатился. В лесу глаз выколи — ушел.
Фан У погнал мужа переодеваться.
— И что теперь делать? — спросил Ян Цюэ.
— Нужно в управу заявить... — неуверенно предложил Синван.
— Не помогут они, — негромко отозвался Цинъюй.
В уезде Миншуй каждый знал: от нынешнего уездного начальника проку дождешься. Чжао Чэнпэн был известен своей алчностью, и суд вершился лишь для тех, у кого серебра было больше. Сколько жалоб писали в область Цзянъян — всё напрасно.
Раз власти молчат, придется самим правду искать.
Цинъюй мельком глянул на закрытую дверь соседней комнаты и тихо произнес:
— Сдается мне, это оттуда ветерок дует... Пройдет пара дней, и мы всё узнаем.
Ян Цюэ перехватил его взгляд. Они думали об одном и том же.
http://bllate.org/book/15858/1437657
Готово:
