Готовый перевод Yingnu / Орлиный страж: Глава 68. Свидетельства о рождении

После прошедшего грома с ливнем весь двор был усыпан опавшими цветами.

Сюй Линъюнь и Ли Сяо трижды поклонились у кушетки, после чего императорская гвардия внесла заранее приготовленный гроб из ивовых досок во двор. Гун Фаньжэнь во главе чиновников Цзянчжоу вошёл в покои и совершил девять поклонов, как полагается ученику.

Фу Фэна положили в гроб.

Был поставлен траурный павильон, и вдоль улицы на десять ли вытянулась процессия. У Фу Фэна не было детей, но мужчин в траурных одеждах было так много, что они заполнили весь шатёр. В школах четырёх уездов Цзянчжоу семь из десяти учителей рыдали, не в силах подняться с колен.

Гун Фаньжэнь приостановил административные дела и лично занялся похоронами Фу Фэна. Сюй Линъюнь молчаливо стоял в самом конце ряда учеников.

Императорская гвардия разобрала стену вокруг двора, и траурный павильон раскинулся прямо на улице. Соболезнующие приходили и уходили, а снаружи не умолкали рыдания, крики и шум.

Ли Сяо вошёл в западный флигель и остановился в комнате, где жил Фу Фэн. Внутри было темно и сыро.

Вещи Фу Фэна аккуратно собрали в небольшой узел и положили перед столом. Ли Сяо опустился на колени, развязал уголок свертка и взглянул внутрь.

Внутри лежали лишь мелкие безделушки: вырезанные из дерева человечек и лошадка. На самом дне был детский набрюшник.

Ли Сяо невольно нахмурился. Под набрюшником обнаружились два выцветших, пролежавших двадцать четыре года свидетельства о рождении:

«Тридцать восьмой год правления Лунцин*, девятый день двенадцатого месяца, время чэнь, три кэ*. Ли Сяо».

* Досл. «Возвышенное счастье» (隆庆).

* Время чэнь — время от 7 до 9 утра. Три кэ — 45 минут. То есть, 7 утра 45 минут.

«Тридцать восьмой год правления Лунцин, девятый день двенадцатого месяца, время чэнь, два кэ. Сюй Линъюнь».

Это были свидетельства о рождении Ли Сяо и Сюй Линъюня, каждое с отпечатком пальца рядом.

Как они оказались у Фу Фэна? Ли Сяо сложил бумаги, спрятал за пазуху, завязал узел и взглянул на остальные вещи на столе.

Парчовая шкатулка и длинный меч в ножнах.

При тусклом свете Ли Сяо разглядывал печать на шкатулке. Два слова на ней выцвели от старости, но шокирующая алая надпись, выполненная в стиле чжуаньшу*, все еще была смутно различима: «Фан Цинъюй».

* Чжуаньшу (篆书) — общее название самого архаичного стиля китайской каллиграфии.

Ли Сяо глубоко вдохнул и открыл шкатулку. Внутри лежал флакон из белоснежного нефрита, закупоренный пожелтевшей от времени тряпичной пробкой. Вытащив её, он высыпал на ладонь две тёмно-красные пилюли.

Казалось, Ли Сяо мог слышать громкий стук сердца в груди. Некоторое время он смотрел на пилюли, лежащие на ладони, затем аккуратно вернул их во флакон и взял стоявший рядом меч в ножнах.

Он извлёк его.

Звон металла, протяжный и мелодичный, напоминал свист дракона. Когда эхо затихло, божественный клинок был уже обнажён.

Лезвие, что белее снега, спустя двести лет осталось прежним. Холодное, как осенняя вода, оно переливалось серебристыми бликами, отражая глубокие и растерянные глаза Ли Сяо.

Он провёл двумя пальцами вдоль клинка, ощутив два чуть вдавленных древних знака. При повороте меча на свету блик скользнул по потолочной балке и упал на пространство между бровями Сюй Линъюня во дворе.

На клинке были выгравированы два иероглифа — «Юнь Шу».

— Меч Юньшу, — произнёс Сюй Линъюнь.

Ли Сяо вложил клинок обратно в ножны с пронзительным звоном.

— Почему здесь оказался меч Юньшу? — спросил Ли Сяо. — Какая связь между учителем Фу Фэном и Фан Цинъюем, жившим двести лет назад? Насколько мне известно, учитель Фу Фэн был выходцем из племени дунъи, а не потомком Фан Цинъюя.

— К тому же, после казни клана Фан за мятеж, их семья была истреблена подчистую, и потомков у них не осталось.

Сюй Линъюнь ответил:

— Ваш слуга не знает. Возможно, этот меч после смерти Фан Цинъюя долго странствовал по свету, пока учитель Фу Фэн случайно не приобрел его.

Ли Сяо молча кивнул, повернулся и взглянул на стол. Их взгляды встретились, оба остановились на той самой шкатулке.

— «Жизнь во хмелю», — произнёс Ли Сяо.

Сюй Линъюнь равнодушно повторил:

— «Жизнь во хмелю».

Ли Сяо спросил:

— Почему здесь оказалась «Жизнь во хмелю»?

Сюй Линъюнь долго смотрел в глаза Ли Сяо, но в конце концов покачал головой и произнёс:

— Ваше Величество, пора начинать первую неделю траура.

Всю ночь правитель и его слуга молчали. Перед самым рассветом вновь заморосил дождь.

На следующее утро весь Цзянчжоу облачился в траурные одежды. Лавки на обеих сторонах главной улицы закрылись, и у входа в каждую развевались белые ткани. Десять тысяч человек вышли проводить усопшего в последний путь. Сюй Линъюнь и Ли Сяо шли впереди огромной траурной процессии, сопровождая гроб.

Более тысячи чиновников из четырёх городов Цзянчжоу, восемьсот императорских гвардейцев и бесконечная вереница простых жителей проследовали к кладбищу в горах Мэй, на могильный холм.

Ли Сяо до сих пор не раскрыл свою личность, и Гун Фаньжэнь тоже молчал. Этот незнакомец с бросающимся в глаза алым шрамом на щеке и статной фигурой возвышался в толпе, шагая в траурной процессии, словно журавль среди кур.

Фу Фэна похоронили. От подножия до середины склона гор Мэй собравшийся народ сливался с моросящим дождём поздней весны в единое безбрежно-белое море.

Гун Фаньжэнь, закончив чтение поминальной молитвы, сжёг её на могильной насыпи Фу Фэна. Чёрный пепел унёсся ветром, и люди, заполнившие все горы и долины, опустились на колени, одновременно совершив три положенных поклона.

Сюй Линъюнь был пугающе молчалив, он покинул чиновников и в одиночку направился домой под дождём.

Гун Фаньжэнь окликнул его:

— Линъюнь.

Сюй Линъюнь молча кивнул.

Гун Фаньжэнь мягко промолвил:

— Его Величество всегда хотел, чтобы ты вернулся в столицу и восстановился в должности. Разве ты оставил пост не ради того, чтобы ухаживать за учителем Фу Фэном? Теперь, когда его нет, твоя ноша снята.

Сюй Линъюнь с усилием кивнул:

— Позвольте мне ещё подумать.

С этими словами он поклонился, попрощался с Ли Сяо и остальными и вернулся в Цзянчжоу.

Ли Сяо вздохнул. Спускаясь с горы, он видел, как, тесня друг друга, суетятся простолюдины.

Ли Сяо случайно встретился взглядом со старухой, наблюдавшей за ним издалека, но едва их глаза встретились, как та в испуге резко отвернулась.

Ли Сяо сразу узнал её. Это была бабушка Цяо, живущая в переулке возле дома семьи Сюй.

В тот вечер Гун Фаньжэнь устроил банкет для гражданских и военных чиновников Цзянчжоу. Ли Сяо лишь бегло перекусил и отложил палочки, вернулся в свою комнату и лёг на кровать. Стоило ему закрыть глаза, как обрушились обрывочные сны, накатывавшие волна за волной.

Во сне он увидел лицо незнакомой женщины.

В бесконечном мире грёз чуждые ему металлические копья и железные кони, охваченные пламенем войны сигнальные костры проедалась копотью и превращались в чёрную брешь, будто перед глазами у него догорал дотла свиток с картиной.

Он обернулся. Вокруг оружие, бескрайняя равнина и горы обугленных тел.

— Тот, что внутри, разве не старший сын семьи Сюй? — тихо прозвучал женский голос.

Ли Сяо мгновенно проснулся, вся его спина покрылась холодным потом. Он открыл глаза.

Караульный у входа шепотом отозвался:

— Тссс, не болтай глупостей. Губернатор сказал, что это важный гость из столицы. В чём дело?

Женский голос ответил:

— Дедушка попросил передать лепешки на первую неделю траура.

Императорский гвардеец сказал:

— Оставляй лепешки и уходи.

— Постой, — раздался из комнаты голос Ли Сяо. — Пусть войдёт.

Девушка из Цзянчжоу с томным взором и нежной, румяной кожей была в самом расцвете юности. Она поставила на стол корзинку и улыбнулась:

— В чём дело?

Брови Ли Сяо сдвинулись. Он знаком велел телохранителю закрыть дверь и после долгой паузы произнёс:

— Почему ты сказала, что я старший сын семьи Сюй?

Девушка со смехом сказала:

— Ты ведь Сюй Линъюнь, да? Дедушка говорил, что твои брови немного похожи на брови господина Сюя в прошлом. Сегодня во время похорон я мельком увидела тебя издалека. Ты вернулся из столицы? Ушел в отставку?

Ли Сяо пробормотал:

— Да…

Девушка снова улыбнулась:

— Не горюй слишком сильно. Уход господина Фу Фэна — это ведь «белая радость*».

* Белая радость (白喜) — так говорят о похоронах стариков, когда человек умер естественной смертью.

Ли Сяо пребывал в растерянности, и девушка, решив, что этот красивый мужчина скорбит по Фу Фэну, утешила его парой фраз и вышла. Оставшись один, он сидел, и чем больше размышлял, тем сильнее охватывал его ужас.

Слегка изогнутые брови Сюй Линъюня, когда тот улыбался. Два свидетельства о рождении, сохранённые Фу Фэном. Обрывки воспоминаний, прежде не задерживавшиеся в памяти, внезапно сложились воедино, и в сознании всплыла мысль, которую Ли Сяо даже боялся допустить.

— Ваше Величество? — раздался за дверью голос Тан Сы.

Дыхание Ли Сяо было настолько громким, что Тан Сы спросил:

— Ваше Величество простудились?

— Нет, — голос Ли Сяо прозвучал неровно. Затем он приказал: — Все, уйдите.

Ли Сяо поспешно переоделся в простую одежду и вышел. Императорская гвардия тут же последовала за ним.

Ли Сяо глубоко вздохнул и сказал:

— Не нужно меня сопровождать. Я пройдусь один.

Пожилой придворный евнух возразил:

— Ваше Величество, вдовствующая императрица велела, чтобы в Цзянчжоу вас непременно сопровождали.

Ли Сяо ответил:

— Тогда пусть со мной идёт гунгун Си. Не беспокойте Гун Фаньжэня. У меня есть личное дело, я отлучусь ненадолго.

Наступили сумерки. Месяц непрерывных дождей наконец закончился, и небо над Цзянчжоу стало кристально чистым, будто вымытым. Кроваво-красный закат протянул свои лучи с западного берега реки Хань.

Ли Сяо вернулся к усадьбе семьи Сюй. В переулке по обеим сторонам уже поднимался дымок из печных труб, бамбуковые стулья убрали.

Ли Сяо постучал в дверь дома семьи Цяо в переулке. Когда-то в семье Цяо был мужчина, но он умер от чахотки. Три года назад невестка, бросив ребёнка, снова вышла замуж, и теперь бабушка Цяо в одиночестве растила пятилетнего внука.

Внук семьи Цяо играл с другими детьми на улице, а сама бабушка Цяо готовила ужин на кухне.

Ли Сяо велел евнуху Си ждать во дворе, а сам вошёл в дом семьи Цяо.

Сюй Линъюнь стоял на коленях перед табличкой с именем Фу Фэна, налил три чарки молодого вина, зажег благовония и бросил несколько ритуальных бумажных денег в железное ведро.

Раздался стук в дверь. Сюй Линъюнь повернулся и открыл её.

— Гунгун Си? — улыбнулся Сюй Линъюнь, сложив руки в приветственном жесте перед старым евнухом. — Что привело вас ко мне?

Старый придворный евнух, держа в руках метёлку*, улыбнулся:

— Господин Сюй, вдовствующая императрица поручила передать вам послание. Выдалась возможность, поэтому я и пришёл.

* Фучэнь (拂尘) — метелка из конского хвоста, чтобы сметать пыль и отгонять мух и комаров.

Сюй Линъюнь произнёс:

— Гунгун, прошу, проходите.

— Нет нужды, — ответил старый евнух. — Я скажу и сразу уйду. Вдовствующая императрица велела передать вам, что изначально не собиралась вас обвинять. Но престарелый царедворец Линь настоял на роспуске орлиного отряда, если бы вас сначала не арестовали...

— Не продолжайте, — прервал его Сюй Линъюнь. — Я понимаю. Линь И всегда относился ко мне с подозрением.

Старый евнух кивнул и добавил:

— Даже если бы не было всеобщей амнистии, вдовствующая императрица не допустила бы казни потомка своего благодетеля...

Сюй Линъюнь усмехнулся, но промолчал.

Он спросил:

— Когда Его Величество планирует вернуться?

Старый евнух ответил:

— Мы отправимся через несколько дней. Его Величество пришёл сюда лично, он во дворе по соседству.

Сюй Линъюнь нахмурился:

— По соседству? Зачем он пошёл к бабушке Цяо?

Старый евнух тоже не смог толком объяснить ситуацию. Сюй Линъюнь вышел за ворота. В лучах закатного солнца калитка оказалась приоткрытой. Он тихо вошёл во двор семьи Цяо. Внутри никого не было.

С заднего двора доносился голос Ли Сяо. Сюй Линъюнь прошёл через тёмную парадную комнату и направился к флигелю. С каждым шагом голос Ли Сяо звучал всё тревожнее, и всё отчетливее.

— Бабушка Цяо, что на самом деле тогда произошло?

— Я не знаю... Не... Фу Фэна больше нет, не спрашивайте меня об этом...

— Бабушка Цяо!

— Я правда не знаю...

— Не знаешь? Если не знаешь, почему всё время смотрела на меня? Ты узнала это родимое пятно? Что ты натворила, принимая роды?

— Я не знаю, не знаю... Я не принимала роды у вашей матери. Я помогала той знатной госпоже, я ничего не знаю...

— У какой знатной госпожи ты принимала роды?

— Я не знаю! — Бабушка Цяо словно лишилась рассудка. Вся в пепле, она сидела на полу, рыдая и умоляя сквозь слёзы: — Пощадите меня! Бабушка Ван уже умерла, Фу Фэн обещал не убивать меня...

— Отцепись! — внезапно разразился гневом Ли Сяо и пнул её ногой к печи. Бабушка Цяо, то катясь, то ползком, спряталась в темном углу и, хрипя, словно зловещий призрак, не переставала выть.

Ли Сяо, тяжело дыша, поднял голову и встретился взглядом с растерянным Сюй Линъюнем.

Сюй Линъюнь спросил:

— Что она сказала? Бабушка Цяо, это я, Сюй Линъюнь.

Голос старухи стал тише. В страхе она покачала головой, затем медленно кивнула.

Ли Сяо спросил:

— Ты всё слышал?

Сюй Линъюнь ответил:

— Лишь часть. Погодите, дайте мне её расспросить. Не вмешивайтесь.

— Бабушка Цяо, ты только что сказала ему: «Я не принимала роды у твоей матери. Я помогала той знатной госпоже». Что это значит? — медленно произнёс он

Только теперь бабушка Цяо осознала, что проговорилась, и уставилась на Сюй Линъюня, тяжело дыша.

— Молодой господин Сюй... — прошептала она дрожащим голосом. — Пощадите эту старуху.

— Выкладывай всё, что знаешь, — сказал Сюй Линъюнь. — Неужели... неужели за всю жизнь ты натворила… недостаточно зла? Бабушка Цяо, если не скажешь правду, твой внук...

Бабушка Цяо зарыдала:

— Я скажу! Скажу!

— В день вашего рождения... Фу Фэн гостил в усадьбе семьи Сюй. Днём бабушка Ван пришла сказать, что в доме семьи Сюй две роженицы готовы разрешиться... Она велела мне помочь. Я... принимала роды у той знатной госпожи из столицы. Ночью... учитель Фу Фэн со светильником велел проследить, чтобы не вернулся господин Сюй...

Воцарилась зловещая тишина.

Сюй Линъюнь спросил:

— Моя мать… видела меня?

Бабушка Цяо произнесла:

— Она... потеряла сознание после родов. Я взяла вас на руки и перерезала пуповину... Помыла за ширмой. Вы оба... лежали в одном тазу...

Ли Сяо отшатнулся, опрокинув деревянный шкаф, и по всему дому разнёсся грохот.

Бабушка Цяо, тяжело дыша, продолжила:

— Бабушка Ван купала вас за ширмой... Учитель Фу Фэн тоже был там... После вас обернули в пелёнки, поднесли к матерям... И я заметила... как у вас... на щеке появилось родимое пятно...

— Значит, после рождения нас даже не показали матерям? — прервал её Ли Сяо.

Бабушка Цяо пролепетала:

— Госпожа Сюй... не знаю. Я слышала, как её крики стихли, так что, наверное, она тоже потеряла сознание... Это были её первые роды, не выдержала...

Сюй Линъюнь и Ли Сяо переглянулись, в глазах обоих отразился глубокий ужас.

— Бабушка Цяо, — пробормотал Сюй Линъюнь, — ты хочешь сказать, что нас перепутали? Что учитель Фу Фэн... нас подменил?

— Этого не может быть! — воскликнул Ли Сяо. — Зачем учителю Фу Фэну было это делать?!

Бабушка Цяо вновь разрыдалась:

— Не знаю я! Не знаю! Пощадите, пощадите!

Сюй Линъюнь спросил:

— А где бабушка Ван?

— Умерла! — взвыла бабушка Цяо. — Бросилась в колодец!

Ли Сяо спросил:

— Зачем он это сделал? Это же безумие! Какая ему от этого польза?! Не может быть!

Сюй Линъюнь долго стоял в оцепенении. Ли Сяо резко вдохнул и схватился за меч Юньшу у пояса, но в тот же миг Сюй Линъюнь отвел его руку, медленно вернув клинок в ножны.

За окном солнце скрылось за горами, и комната погрузилась в беспросветную тьму.

Ли Сяо развернулся и вышел со двора. Над ночным Цзянчжоу, словно шёлковая лента, тянулась Серебряная река, а в городе мерцали тысячи огней.

Ли Сяо рассмеялся с выражением недоверия на лице. Он словно пребывал в мире грёз, а потом на него вдруг обрушился огромный молот и в мгновение разбил этот сон вдребезги.

Вмиг всё, чем он владел в этом мире — императорский двор, отец и мать, всё, что у него было, — внезапно стало принадлежать Сюй Линъюню. Даже его императрица, драконий трон и сын по праву должны были быть Сюй Линъюня.

Какой в этом смысл?

Зачем Фу Фэну понадобилось это делать?

Ли Сяо желал выкопать учителя из могилы и всерьёз потребовать ответа.

Но было уже поздно. Фу Фэн мёртв.

В следующий миг горячее дыхание огня обожгло спину, и Ли Сяо резко обернулся. Двор семьи Цяо пылал.

— Пожар! — кричали соседи, спеша предупредить друг друга.

Пламя, подгоняемое силой ветра, перекинулось на усадьбу семьи Сюй. Дерево затрещало, и в мгновение ока всё вокруг охватил огонь. Ли Сяо позвал:

— Линъюнь?

Но Сюй Линъюнь так и не вышел.

— Пожар! — Соседи бросились по домам за водой, некоторые побежали к реке. Дети пронзительно плакали и кричали, в переулке воцарился хаос.

— Сюй Линъюнь! — взревел Ли Сяо. Он ворвался обратно в пылающий двор.

Летающая сажа и дым разъедали глаза, вызывая слёзы. Огонь, будто подпитанный маслом, взметнулся до небес, заполонив всё вокруг. Ли Сяо, сбросив верхнюю одежду, отбивался от языков пламени, крича:

— Линъюнь!

Пылающая балка рухнула вниз. Ли Сяо бросился вперёд, ухватил Сюй Линъюня и едва успел оттащить его на несколько шагов.

Сюй Линъюнь взглянул на него.

Ли Сяо заорал:

— Беги! Что ты делаешь?!

Сюй Линъюнь, тяжело дыша, посмотрел ему в глаза, и в тот же миг Ли Сяо всё понял.

— Уходи, — сказал Сюй Линъюнь.

— Нет! — крикнул ему в ухо Ли Сяо, затем он крепко прижал Сюй Линъюня к себе и потащил прочь из моря огня.

Пожар разгорался всё сильнее, поглотив в итоге большую часть улицы. Ли Сяо, с черным лицом, всё ещё сжимал плечи Сюй Линъюня. Они стояли, безучастно глядя на бушующее пламя.

Ли Сяо отпустил Сюй Линъюня и, словно в трансе, развернулся, чтобы уйти. Но полы его легких одежд оказались в цепкой хватке Сюй Линъюня.

— Кто ещё это слышал? Где гунгун Си? — спросил Сюй Линъюнь.

Ли Сяо выпрямился, бездумно покачал головой и, пошатываясь, зашагал в дальний конец переулка.

У реки Хань волна за волной бились о берег. Ли Сяо медленно присел на корточки и умылся речной водой.

— Я... я... — пробормотал Ли Сяо. — Не может быть. Скажи, зачем ему это было нужно?!

Сюй Линъюнь глубоко вдохнул. Ли Сяо резко повернулся, нахмурившись:

— Ты знаешь? Ты знаешь, зачем он тебя украл?

Сюй Линъюнь воскликнул:

— Не знаю!

Ли Сяо вскричал:

— Знаешь! Ты же догадываешься в глубине души! Признайся!

Сюй Линъюнь ответил:

— Он никогда мне об этом не говорил! Поверьте, Ваше Величество! Никогда!

— Это ты — Ваше Величество... — Ли Сяо вытянул шею, хрипло дыша, словно умирающий зверь. — Я... я ведь Сюй Линъюнь...

Ли Сяо пристально смотрел на Сюй Линъюня, видя, как слёзы застилают его глаза.

— Убейте меня, — прошептал Сюй Линъюнь. — Убейте меня сейчас, и вы навсегда останетесь императором. Позаботьтесь о моей матери... и мы будем в расчёте.

— Нет... — Ли Сяо отступил на шаг, медленно покачав головой.

Сюй Линъюнь пробормотал:

— Зачем вы меня спасли?

— Не знаю, — Ли Сяо покачал головой, пробурчав: — Зачем я тебя спас?

И тогда Ли Сяо рассмеялся, словно безумец, уставившись на речные воды, а после разрыдался навзрыд.

Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.

Его статус: идёт перевод

http://bllate.org/book/15658/1400760