Уже совсем стемнело, глухонемой старый слуга вошёл внутрь и дрожащими руками зажёг в зале масляную лампу.
Вскоре вокруг стало немного светлее. Снаружи во дворе зашуршал ветер и заморосил дождь. Фу Фэн закрыл книгу. За стенами дома шум ветра и стук дождя по бамбуку то отдалялись, то вновь прокатывались у ушей.
Со двора донеслись голоса Сюй Линъюня и Тан Сы. Фу Фэн закрыл глаза и молча улыбнулся.
Ли Сяо тяжело вздохнул.
Чай перед ними уже остыл.
— Чэнцзу взошёл на престол, — медленно произнёс Ли Сяо.
Фу Фэн кивнул:
— Теперь речь пойдёт о событиях после его восшествия.
Ли Сяо поднялся, подошел к краю зала и задумчиво уставился в пепельно-серое небо. Капли дождя мерно стекали с карниза.
— Не понимаю, как они могли сохранять верность Чэнцзу, даже несмотря на столь глубокую кровавую вражду.
Фу Фэн улыбнулся:
— Если вечно нести на себе груз ненависти прошлых поколений, когда же этому придёт конец?
Ли Сяо обернулся:
— Но разве такое можно просто забыть?
Фу Фэн погладил бороду и задумчиво произнёс:
— Всё зависело от способностей Чэнцзу. Должен сказать, императрица Фан сыграла поистине коварно. Она озвучила всё то, что другие не осмеливались произнести вслух, и тем самым вонзила занозу в отношения между государем и его слугами.
— Но Чэнцзу всё же верил, что преданность Тан Хуна, Фан Цинъюя и Чжан Му к нему не имела ничего общего с предыдущим поколением, что они не были беззаветно преданы из-за подкупа основателя династии, и не затаили мысли об измене из-за его жестоких расправ. С этой точки зрения Чэнцзу поступил весьма мудро. Как он и говорил, в ночь Праздника середины осени, покидая столицу, он дал клятву, и в конце концов уступил половину императорского трона, позволив Чжан Му сесть рядом. Это и было исполнением клятвы «разделю с тобой престол». Конечно, по-настоящему рядом они сидеть не могли. Это был просто символический жест из благодарности, не более.
Ли Сяо равнодушно промолвил:
— Но он упустил одну вещь. Возможно, Тан Хун и другие думали иначе.
Фу Фэн улыбнулся:
— А будь на месте Чэнцзу Ваше Величество?
Ли Сяо не нашёлся что ответить, и Фу Фэн продолжил:
— Разве Сюй Линъюнь тоже никогда не питал к вам ни капли ненависти?
Ли Сяо молчал.
Пришло время ужина. Сюй Линъюнь внес блюда. Из одной рыбы приготовили пять блюд. Цзянчжоуские карпы жирные и вкусные. Голову рыбы приготовили на пару с измельчённым маринованным перцем и специями, от аромата у Ли Сяо даже потекли слюнки.
Чешую, кости и плавники обваляли в муке, обжарили, и получилось солоноватое и хрустящее вкусное блюдо.
Мякоть со спины, очищенную от костей, измельчили в нежную, тающую во рту лапшу.
Брюшко рыбы, приправленное рисовым вином, зелёным луком и имбирём, тушили в соусе до золотистого блеска.
Наконец, из хвоста, плавников, плавательного пузыря и белоснежного тофу сварили ароматный суп.
Глиняный кувшин с подогретым вином, две маленькие чашки. Сюй Линъюнь и Тан Сы стояли поодаль, готовые услужить. Ли Сяо налил вина Фу Фэну и сказал:
— Учитель, уже поздно. После ужина идите отдыхать.
Фу Фэн спросил:
— Позже Ваше Величество вернётся в резиденцию Цзянчжоу?
Ли Сяо ответил:
— Нет. Если я вас не побеспокою, то хотел бы переночевать здесь.
Сюй Линъюнь тут же смутился. Ли Сяо, не опуская палочки, спросил:
— В чём дело?
Сюй Линъюнь сказал:
— Дом этого простолюдина слишком тесен...
Ли Сяо улыбнулся:
— Считайте меня обычным человеком и принимайте сегодня так, как обычно принимаете гостей. Ходить туда-сюда, да ещё под дождём, — утомительно.
Фу Фэн улыбнулся в ответ:
— В таком случае пусть Линъюнь подготовит восточный флигель. Ваше Величество, прошу, оставайтесь здесь на несколько дней.
Ли Сяо радостно произнёс:
— Завтра утром будет удобнее слушать ваши истории.
После ужина Сюй Линъюнь убрал со стола, и старый слуга подал чай. Под звуки дождя во дворе Ли Сяо и Фу Фэн непринуждённо беседовали.
Речь шла о положении на границах в последние годы и кадровых перестановках при дворе. Сюй Линъюнь, убрав остатки еды, вместе с Тан Сы накрыл новый стол под крытой галереей во дворе.
— Вы сами сюда добрались? — Сюй Линъюнь пододвинул блюдо Тан Сы. — Как нашли это место? Оно же в глуши.
Тан Сы, уткнувшись в рис, ответил:
— Нас провёл гунгун Си. А что? Оказывается, он раньше был знаком с твоим домом.
Сердце Сюй Линъюня дрогнуло, и он задумался.
— Гунгун Си... Говорят, именно он сопровождал покойного императора в поездке в Цзянчжоу за вдовствующей императрицей, — пробормотал он. — Почему он сам не пришёл?
Тан Сы ответил:
— Он ушел передавать донесение Гун Фаньжэню. Этот старый хрыч как никто предан вдовствующей императрице, его специально назначили сопровождать нас. Раз уж Его Величество вдруг решил ночевать у тебя, по возвращении в столицу ему не избежать выговора.
Сюй Линъюнь рассмеялся и поднял чашу за Тан Сы. После того как они вдоволь поели и выпили, Тан Сы пошёл распределять охрану и назначать патрули императорской гвардии, а затем вернулся спать в резиденцию Цзянчжоу.
Сюй Линъюнь тем временем долго хлопотал в восточном флигеле. Он приготовил опрятную постель, а в углу разжег угольную жаровню, чтобы прогнать сырость.
Фу Фэн удалился на покой, и изредка доносилось его покашливание. Евнух Си заходил, но Ли Сяо без лишних слов отослал его прочь.
Пока Сюй Линъюнь наводил порядок в комнате, Ли Сяо сидел под карнизом, наблюдая за дождём. Вода струилась по галерее, сливаясь в пруд. Бамбуковая трубка, ударяя о покрытый мхом камень среди душистых трав и бамбуковой рощи, издавала тихий звонкий стук.
— Ваше Величество, прошу, отдыхайте, — Сюй Линъюнь, закончив уборку, вышел.
— А где будешь спать ты? — спокойно спросил Ли Сяо.
Сюй Линъюнь ответил:
— Этот простолюдин переночует в дровяном сарае напротив.
Ли Сяо сказал:
— Ложись со мной. Сегодня мне есть о чём тебя спросить.
Сюй Линъюнь поспешно возразил:
— Нет-нет, прошу, Ваше Величество, ложитесь.
Ли Сяо, сев на кушетку, снял платье и расстегнул пояс, в то время как Сюй Линъюнь, стоя на одном колене, прислуживал ему. Они словно вернулись во времена, когда были государем и слугой.
— Хочу найти человека, с которым можно поговорить по душам, — Ли Сяо смотрел на дождь за окном, капли которого падали, словно оборванные серебряные нити. — Все эти годы я ни разу не был собой.
Сюй Линъюнь, стоя на коленях, снимал сапоги с Ли Сяо. Он мельком взглянул на него и небрежно заметил:
— Тем, кто сидит на таком месте, лучше не говорить лишнего.
Ли Сяо вдруг улыбнулся с лёгкой грустью. Кроме вдовствующей императрицы, лишь Сюй Линъюнь на всём свете осмеливался говорить с ним таким беззаботным тоном.
— Вот бы, как Чэнцзу, делать что вздумается, — произнес Ли Сяо.
Сюй Линъюнь спокойно ответил:
— Ваше Величество ведь не он, откуда же вам знать, что у него было на душе? Полагаю, Чэнцзу, взойдя на престол, тоже жил не слишком счастливо. Во все времена правители были скованы слишком многими ограничениями.
— Пора спать, — Ли Сяо, в тонкой рубахе и коротких штанах, обнажавшей мускулистые руки красивого пшеничного оттенка, сказал: — Ложись внутрь, поболтаем.
Сюй Линъюнь вздохнул и, больше не настаивая, смерил Ли Сяо взглядом, снял халат стражника и лёг на кушетку.
Государь и слуга делили одно ложе, слушая ночной шелест дождя за окном. Казалось, словно через этот звук можно представить бесчисленную рябь на реке Хань, мокрые голубые мостовые улиц и промытые ливнем черепичные крыши.
— Линъюнь, ты помнишь своего отца? — заговорил Ли Сяо. — Раньше я не знал и издевался над тобой. Сейчас, когда вспоминаю об этом, понимаю, что был к тебе несправедлив.
Ресницы Сюй Линъюня дрогнули в свете лампы. Он тихо ответил:
— Инну и существует для того, чтобы Ваше Величество им помыкали. Как вы можете так говорить?
Ли Сяо улыбнулся, и Сюй Линъюнь продолжил:
— Всё забылось. Что может запомнить ребёнок в пять лет?
Ли Сяо задумался, и вправду. Даже его собственный характер в детстве вспоминается лишь смутно.
Сюй Линъюнь добавил:
— Я даже их лиц уже не могу вспомнить.
Ли Сяо вздохнул:
— Я в детстве тоже жил не слишком весело. Вдовствующая императрица была до крайности строга со мной. За малейшую оплошность тут же била бамбуковой линейкой. Сколько себя помню, я почти никогда не видел от неё ласки… Лишь один раз она похвалила меня.
Сюй Линъюнь спросил:
— Ваше Величество учились вместе с принцами?
— Нет, — растерянно покачал головой Ли Сяо. — Я занимался один, с канцлером.
Сюй Линъюнь тихо промычал в ответ. Ли Сяо медленно продолжил:
— Теперь думаю, если бы ты раньше попал во дворец и стал моим товарищем по учёбе, мы бы росли вместе. Может, тогда у меня был бы друг, и жизнь стала куда веселее.
Сюй Линъюнь знал, что Ли Сяо с детства рос во внутренних покоях дворца. Вдовствующая императрица, жёсткими методами свергнув императрицу Хань, отравила наследного принца и возвела Ли Сяо на трон. Остальные принцы, несомненно, боялись этих мать и сына, как змей, поэтому предпочитали благоразумно держаться от них подальше и обходить стороной.
Так Ли Сяо вырос в одиночестве. С малых лет у него не было ни одного друга, и единственным, с кем он мог поговорить, был старший, наставник Фу Фэн.
Это породило в нём сердечную привязанность к Фу Фэну, однако это чувство осталось односторонним. Фу Фэн отчётливо понимал, что следует отвечать, а что нет. Сохраняя разумную, почти бесчеловечную сдержанность, он был подобен терпеливому кувшину с непроницаемой крышкой.
Причудливый нрав Ли Сяо коренился именно в этом.
До встречи с Сюй Линъюнем он был обладающим безграничной властью одиноким ребёнком, который впервые в жизни обрёл друга.
Но этому другу вскоре пришлось уйти, и Ли Сяо вернулся на свой трон, став малоподвижным и почти не улыбающимся правителем.
Сюй Линъюнь произнес:
— Она делала это ради вашего же блага. Как поживает Чэнцин?
Ли Сяо отозвался и со смехом сказал:
— Любит рвать книги.
Сюй Линъюнь рассмеялся:
— Хорошо, когда есть ребёнок.
Ли Сяо произнес:
— Линъюнь, когда ты собираешься обзавестись семьёй? Если родится девочка, заключим брачный союз. Пусть войдёт во дворец невестой наследного принца.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Лучше не надо...
Ли Сяо спросил:
— Не веришь мне?
Сюй Линъюнь поспешно ответил:
— Конечно, верю, просто вспомнил...
Ли Сяо протянул ладонь:
— Скрепим обещание.
Сюй Линъюнь и Ли Сяо лежали на спине. Сюй Линъюнь лениво поднял правую руку, и Ли Сяо мягко хлопнул по ней своей большой ладонью. Затем Сюй Линъюнь небрежно развернул руку и ответил хлопком. Тремя ударами по руке они скрепили клятву.
Ли Сяо спросил:
— Что ты вспомнил?
Сюй Линъюнь задумчиво произнёс:
— Оглядываясь назад, разве мы с Вашим Величеством тоже не были помолвлены ещё до рождения?*
* Досл. «заключать брак, указывая на живот» (指腹为婚).
В тот момент на лице Ли Сяо в кои то веки проступил румянец от смущения.
— Ты же мужчина, — сказал Ли Сяо. — Хоть я и не против, но как бы мы поженились?
Сюй Линъюнь игриво подмигнул ему.
Ли Сяо не обратил внимания на Сюй Линъюня и серьезно сказал:
— Если бы ты был женщиной, потомком семьи Сюй, и исполнил бы обещание, которое когда-то лично дала матушка-императрица, находясь под покровительством господина Фу Фэна, то я мог бы жениться на тебе, чтобы завершить это дело… Да.
Сюй Линъюнь сказал:
— То есть, если бы Линъюнь был женщиной, Ваше Величество женились бы на мне?
Ли Сяо невозмутимо ответил:
— Само собой.
Сюй Линъюнь хмыкнул и сказал:
— Если в следующей жизни повезёт, перерожусь девочкой.
Сюй Линъюнь всегда испытывал к Ли Сяо неясные, двусмысленные чувства. Ли Сяо сначала относился к ним с отторжением и неприятием, но постепенно привык к пылким знакам внимания Сюй Линъюня. Он не принимал их, но и не отвергал. Пока однажды Сюй Линъюнь не охладел к нему, и тогда Ли Сяо, в свою очередь, стало немного не по себе.
— Но если бы я был девочкой, — Сюй Линъюнь слегка склонил голову, с обожанием глядя на черты лица Ли Сяо, его профиль, — то не смог бы стать Инну и тем более не встретил бы Ваше Величество. А вот если бы нас в детстве перепутали, и сейчас я был бы императором, а вы Сюй Линъюнем, то даже будь вы мужчиной, я бы на вас женился.
Тут же Ли Сяо резко изменился в лице. Сюй Линъюнь понял, что зашёл слишком далеко, и поспешно замолчал. Эти слова были сказаны лишь в шутку, но неожиданно в глубине души Ли Сяо зародился смутный страх.
Он возник неведомо откуда. В потоке смешанных мыслей Ли Сяо вдруг вспомнил старуху, которую днём увидел во дворе у ворот.
— Ваше Величество? — позвал Сюй Линъюнь.
Ли Сяо собрался с мыслями и небрежно бросил:
— Ничего.
Только тогда Сюй Линъюнь облегчённо выдохнул, в его голосе отчетливо проступил смертельный страх* от предыдущей оплошности. Когда Ли Сяо это услышал, в душе у него возникли смешанные чувства.
* Досл. «сердце поднялось, а желчный пузырь повис» (提心吊胆).
Каждое слово, каждое движение Сюй Линъюня было осторожным, будто он боялся вызвать недовольство Ли Сяо.
Фитиль масляной лампы погрузился в чашу и тихо погас.
В темноте Ли Сяо пошевелил рукой, дотронулся до ладони Сюй Линъюня и сжал её, их пальцы переплелись. В душе Ли Сяо поднялось странное ощущение, будто он утешал его… или самого себя.
В этот момент ему больше не казалось, что чувства Сюй Линъюня вызывают у него неприязнь. Напротив, в душе зародилось лёгкое чувство стыда, ведь тот всем сердцем любил его, и это была самая искренняя, пылкая и добрая привязанность, с какой Ли Сяо сталкивался с самого детства.
С того дня, как он, весь в ранах и с книгой в руках, стоял на коленях перед дверью императорского кабинета, его взгляд уже говорил: «Мне ничего не нужно, лишь бы ты был счастлив». Будь то отношения государя и слуги, друзей или влюблённых — не имело значения. Это была забота, которую Ли Сяо никогда прежде не испытывал.
И такому человеку Ли Сяо не мог дать ровным счётом ничего.
— Поехали со мной в столицу, — наконец произнёс Ли Сяо.
— Когда ты уезжаешь? — спросил Сюй Линъюнь.
Они оба сменили обращение. Ли Сяо больше не называл себя «гу»*, а Сюй Линъюнь не называл себя «ваш слуга».
* Ли Сяо почти всегда использует по отношению к себе архаическое обращение «Гу» (孤), в тексте я это опускаю. Так обращались к себе в скромной форме князья и императоры, подчёркивая, что они «беспомощные люди с малым достоинством».
Ли Сяо на мгновение задумался:
— Уеду, когда дослушаю рассказ наставника Фу Фэна.
Сюй Линъюнь ответил:
— Скоро конец. Исторические записи Юй уже дошли до третьего года правления Чэнцзу. А вот период между возвращением в столицу и моментом, когда император возглавил войска в поход, наставник никак не прокомментировал.
Закрыв глаза, Ли Сяо спросил:
— Почему?
Сюй Линъюнь тихо ответил:
— Не знаю.
Ли Сяо сказал:
— Должно быть, в тот период что-то произошло.
Сюй Линъюнь улыбнулся:
— Восхождение на престол, укрепление власти, проведение новых реформ, свадьба. Что ещё могло произойти?
Ли Сяо промолвил:
— Разве такой человек, как он, мог просто покорно жениться? Скорее всего, ему наскучило это слушать, и он принялся наводить порядок при дворе. И тогда, как знать, сколько людей лишилось жизни.
Сюй Линъюнь с оживлением сказал:
— Мелочи из далекого прошлого уже давно канули в лету и стерлись в пыли веков. Однако наставник Фу Фэн рассказывал несколько забавных историй о нём. Ваше Величество, желаете послушать?
Дождь прекратился, тучи рассеялись, и яркая луна пролила свой свет через оконную решётку в комнату. Ли Сяо, не открывая глаз, бросил:
— Рассказывай.
— В те времена был один человек по имени Хуан Цзинь, о котором нельзя не упомянуть, — начал Сюй Линъюнь. — Историки двести лет обливали его грязью, однако после восшествия Чэнцзу на престол именно он совершил подвиг.
— Какой подвиг? — спросил Ли Сяо.
Сюй Линъюнь ответил:
— Он передал хранившуюся тайно у императрицы Фан императорскую печать, чем стабилизировал обстановку при дворе Великой Юй. В его руках оказались верительные бирки двух войск — императорской гвардии и конной стражи, а также один документ. В нем был подробно изложен список высокопоставленных чиновников, служащих во время правления основателя династии, которые из отдалённых земель поддерживали связь с семьёй Фан.
— В списке было подетально расписано, когда они принимали подношения от семьи Фан и сколько получили... — продолжил Сюй Линъюнь. — Была тщательно упомянута каждая мелочь. Императрица Фан, долгие годы прожившая в столице, естественно, задабривала придворных сановников, подкупая себе сторонников. Хотя формально он не был главным евнухом, но долгое время служил заместителем управляющего евнуха. Он обладал чистым происхождением, и позже наложница Тан тайно подкупила его, сделав своим доверенным лицом.
— После смерти тёти Тан Хуна, наложницы Тан, Хуан Цзинь, зная, что осторожность — лучшая защита, стал предельно осмотрительным. Хотя он занимался мелкими дворцовыми делами для клана Фан, в душе он вынашивал совсем другие планы.
— Надо признать, этот человек был невероятно прозорлив. Узнав, что наследный принц жив, он понял, что единственно верный путь — поддержка императорской семьи. И потому, с той самой ночи Праздника середины осени, когда скончался основатель династии и императрица Фан встала во главе двора, он уже всё продумал. Похитив тот самый список, он начал тайно готовить дворец к возвращению Чэнцзу, продумывая каждую деталь.
Ли Сяо произнёс:
— Значит, когда Чёрные Доспехи взяли внешний город, Тан Хуну и другим так легко удалось захватить внутренний по этой причине.
Сюй Линъюнь ответил:
— Да. Услышав о падении внешнего города, он сразу собрал евнухов в одном месте, и сам вышел сдаться войскам, верным престолу. А после, взяв верительную бирку Тан Хуна, он вместе с частью солдат вернулся во дворец и вывел гражданских чиновников и членов императорской семьи к дверям императорского кабинета, чтобы избежать случайных жертв. Так что половина императорского города пала под натиском войск государя, а вторую половину просто выдали предатели.
— И что? — спросил Ли Сяо.
Сюй Линъюнь ответил:
— Именно Хуан Цзинь ранее собрал нескольких сановников, и за сто двадцать ли до столицы те представили написанное кровью послание о верности.
— Очень умно, — заметил Ли Сяо.
Сюй Линъюнь продолжил:
— Когда Чэнцзу взошел на престол, этот человек тотчас взлетел по карьерной лестнице и начал использовать власть императора для устранения инакомыслящих.
Ли Сяо усмехнулся:
— Чэнцзу вряд ли во всем ему потакал.
Сюй Линъюнь сказал:
— Верно, но после восшествия на престол Чэнцзу во многом изменился. Искренние советы и клевета смешались воедино. Потомки могут судить о том, что было правильно, и отличать верных от предателей, но кто из тех, кто находился у власти в то время, действительно мог это разобрать? Хотя Чэнцзу всегда славился решительностью и умением взвешивать все «за» и «против», немало решений он принял, следуя именно его советам.
— Так этот человек стал корнем столетней смуты, вызванной евнухами в нашей Великой Юй... Поскольку он сам был евнухом.
— Том 3 · Пиршество отменяется · Конец —
Алые свечи залили светом галереи,
Но господин министр, достигнув золотого списка, забыл былое.
Ныне, вкушая богатство и почести в одиночестве,
Позабыл он прежние времена.
Ныне алые свечи освещают зал всю ночь на пролет,
Но не страдавшую мать твою.
— «Пиршество отменяется»*
* Опера «Пиршество отменяется» (罢宴) основана на одноименной пьесе эпохи Цин, написанной Ян Чаогуанем, и впервые была представлена в 1957 году в Пекине.
Пьеса рассказывает историю Коу Чжуня, который в детстве потерял отца и жил в бедности. Его мать каждую ночь при свете лампы занималась шитьём, чтобы помочь сыну получить образование. Когда он стал губернатором Янчжоу, то устроил пышный пир по случаю своего дня рождения, демонстрируя гостям редкие драгоценности. Однако слуга случайно разбил одну из ценностей, и Коу Чжунь в гневе хотел жестоко наказать его. В этот момент пожилая служанка, которая когда-то служила его матери, намеренно заплакала в коридоре. На вопрос Коу Чжуня о причине слёз она ответила: «Я поскользнулась на упавшем воске от свечи» — и рассказала, как тяжело жила его мать в прошлом. Осознав свою ошибку, Коу Чжунь раскаялся, отпустил слугу без наказания и в тот же день отменил пир.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: идёт перевод
http://bllate.org/book/15658/1400752
