Сы Цзин и сам был страстным гурманом — иначе с чего бы ему организовывать состязание «Байвэй ши»? К тому же Ду Юньсэ вызывал у него искреннюю симпатию, так что он с радостью согласился оказать эту необременительную услугу, показавшуюся ему весьма любопытной.
Получив согласие префекта, Юньсэ велел слуге выйти к террасе Минфэн, найти Шу У и забрать девять маленьких баночек с красным ферментированным тофу.
Покупая посуду, Цю Хуанянь намеренно переплатил по две монеты за штуку, зато выбрал аккуратные глиняные кувшинчики. Небольшие, величиной с ладонь, горшочки из тёмной керамики были оклеены узкими бумажными полосками. На них, помимо простых, но весьма узнаваемых рисунков кусочков тофу, стручков перца и пряных трав, красовалась выведенная крепкой, изящной рукой надпись: «Красный ферментированный тофу Цю цзи». Вся упаковка смотрелась живо, самобытно и с особым изяществом.
Сы Цзин сразу узнал почерк Ду Юньсэ и со смешком заметил:
— А ярлычок-то с затеей! Редко увидишь, чтобы на столь малой бумаге помещали столько всего.
Рисунков и впрямь хватало, однако наклейка вовсе не выглядела ляповатой: элементы гармонично обрамляли иероглифы. Едва глянув на горшочек, человек сразу понимал, что внутри, а аппетитные изображения острого перца, пряностей и соевого сыра поневоле разжигали желание пригубить лакомство.
Ду Юньсэ мягко улыбнулся:
— Всё это задумки моего супруга.
Сы Цзину от этих слов почему-то сделалось нестерпимо приторно, аж зубы заломило. Он ведал, что юноша души не чает в молодом муже — на поэтическом состязании в праздник Двойной Пятерки тот пренебрёг редкими старинными фолиантами ради обычной шпильки для своего фулана. Но не выставлять же эту нежность напоказ при каждом удобном случае! К чему эта горделивая улыбка по любому поводу?
Впрочем, префекту даже любопытно стало, что за человек этот супруг Ду Юньсэ.
Когда все девять баночек расставили на столе, Сы Цзин первым делом отложил одну себе. Ещё три вручил молодым сюцаям, сложившим лучшие стихи в честь блюда «Цайфэн во сяюнь». Оставшиеся пять горшочков он отдал не тем, кто выпрашивал у Юньсэ рецепт, а пятерым известным в префектуре знатокам кулинарного искусства.
— Как только вести об итогах испытания «Байвэй ши» разойдутся по городу, весь Сянпин наперебой кинется пробовать «Цветного феникса, возлежащего на зарях», — молвил префект. — Забирайте эти горшочки домой. Скажите спасибо первому ученику Ду — испытаете новинку первыми.
***
Лишь после часа Свиньи, когда город погрузился в ночную тишину, Ду Юньсэ воротился в усадьбу Шу. Шу У отправился к себе на постоялый двор, а сёстры Хуан задержались, желая перекинуться парой слов со старыми знакомыми. Тихо миновав небольшую калитку в юго-западном углу, Юньсэ прошёл в боковой дворик и заметил, что в окнах главных покоев всё ещё теплился приглушённый свечной огонёк.
Юньсэ тихонько толкнул дверь и вошёл. Цю Хуанянь, накинув на плечи верхнее платье, полулежал у края кана. Его распущенные волосы ниспадали на плечи, а сам он, прикрыв лицо ладонью, лениво зевал, точь-в-точь как разнежившийся котёнок.
Ду Юньсэ подошёл ближе и бережно собрал шелковистые пряди, скользившие сквозь пальцы:
— Почему ты не спишь?
Цю Хуанянь моргнул глазами, увлажнившимися от зевоты, и пробормотал:
— Вернулся? Я за день столько отлежался, что сон совсем пропал. Понял, что ты вот-вот придёшь, и решил зажечь свечу, поджидая тебя.
Он слегка подтолкнул Юньсэ, лукаво улыбаясь при тёплом свете свечи:
— Скорее расскажи, как всё прошло на «Байвэй ши»! Я за весь день едва со скуки не попятился.
Взгляд Ду Юньсэ мгновенно потеплел. Сбросив верхнее одеяние, он разжёг маленькую жаровню, заранее принесённую Чжэн Июань, и поставил греться чайник. А затем неспешно и подробнейшим образом начал повествовать обо всём, что довелось увидеть и услышать на «Байвэй ши».
Выслушав рассказ об участи Ду Юньцзина и его родни, Цю Хуанянь лишь покачал головой:
— Три экзаменационных цикла... Десять целых лет! Выдержит ли его спесивый нрав такое испытание?
Наказание отстранением от провинциальных экзаменов на первый взгляд казалось суровым карательным шагом, хотя на деле куда страшнее был приговор, рождённый брошенным Фэн Минцзюнем словом: «непригоден для великих дел».
Провинциальные экзамены сянши являлись важнейшим рубежом на пути учёного мужа. Сдав их, сюцай становился цзюйжэнем, получал земельный надел, освобождался от податей и обретал право на чиновничью должность, вступая в привилегированное сословие. Перспективы заманчивые, но шанс на успех ничтожно мал — многие сюцаи сживали весь свой век над книгами, так и не сумев преодолеть эту преграду.
Достаточно вспомнить известную хрестоматийную историю о Фань Цзине, сдававшем экзамены аж до пятидесяти четырёх лет! В прежней жизни Хуанянь читал любопытные исторические сведения: в ту эпоху средний возраст сдающих на степень цзюйжэня колебался около тридцати с лишним лет. Даже через десять лет Юньцзин всё ещё будет моложе этого возраста. Впрочем, учитывая, что тот едва пролез в список сюцаев на уездном испытании, шансы сдать провинциальные экзамены — пусть даже он предпринимал попытку за попыткой — стремились к нулю.
Впрочем, звание сюцая у него не отняли. В уездной школе он мог учиться даром, а окажись среди лучших — стал бы линьшэном и получал бы ежемесячно по дани белого риса ценой в один лянь серебра, чего с лихвой хватило бы на жизнь без бед. Обрети он способность усмирить гордыню да взяться за учение с усердием, через десять лет постоянных трудов у него вполне оставался бы шанс вырваться из небытия.
Покажись ему этот срок несносным, он, опираясь на звание сюцая, мог бы открыть сельскую школу или устроиться домашним учителем либо приживальщиком в богатом доме, чтобы кормить семью да копить медяки. Можно сказать, господин Фэн не стал перекрывать ему все пути. Вот только узкое, завистливое сердце Юньцзина вряд ли позволит ему ступить хоть на один из них — иначе он не очутился бы в нынешнем положении.
Судьба Ду Юньцзина ни капли не занимала Юньсэ. Единственным, кто его волновал, оставался Цю Хуанянь.
— Братец Хуа, ты доволен? — нежно спросил он.
Цю Хуанянь на мгновение опешил, а после усмехнулся:
— Дурному человеку — дурная доля. Конечно, я рад. Не думал только, что решающий удар Ду Юньцзину нанесёт Ли Гуэр. Уж в их семейке теперь скучно не будет!
Госпожа Чжао сейчас, небось, готова сожрать Ли Гуэр без соли — за то, что та сгубила будущее её сыночка. Однако, раз сам господин Фэн выступает сватом, с её стороны не дождёшься и дуновения против: придётся сцепить зубы и как миленькой ввести девицу в дом на правах законной невестки.
— Ещё в деревне я дважды видел, как Ли Гуэр возвращалась по задней тропе со стороны гор, держа что-то в руках, — продолжал Хуанянь. — Я даже невестку Люхуа предупреждал проявить осторожность. И ведь как в воду смотрел! То, что семейство госпожи Чжао проспало средь бела дня весь переполох, да и внезапное «скотоподобное беспутство» Ду Юньцзина — всё это наверняка дело рук той дряни, что была у неё при себе.
Ду Юньцзин, как главный участник, всенепременно заподозрит неладное, но Ли Гуэр наверняка успела уничтожить все следы. К тому же господин Фэн особо подчеркнул, что девица — из добропорядочных, и велел обращаться с ней с честью. Если у Юньцзина сохранилась хоть капля разума, он не посмеет идти наперекор управляющему по делам образования. Вот только семейная жизнь протекает за закрытыми дверями. Время пойдёт, страсти улягутся, и госпожа Чжао вместе с сыночком найдут тысячу способов излить свою желчь. Интересно, не пожалеет ли тогда Ли Гуэр о сегодняшней выходке?
Впрочем, когда весь этот змеиный клубок сцепился в одной норе, дабы изводить друг друга взаимными кознями — это ли не справедливость Небес?
Вода в чайнике закипела. Ду Юньсэ поднялся, разбавил кипяток остуженной водой и подал чашку Цю Хуаняню. Тот обхватил её обеими ладонями и начал пить неторопливыми глотками; его озябшие пальцы постепенно наливались приятным теплом.
Покончив с историей о том, как научил уму-разуму конфуцианский чиновник нерадивого ученика, Юньсэ не стал более омрачать вечер неприятными темами. Вместо этого он увлечённо перешёл к описанию изысканных кушаний на «Байвэй ши» и забавных случаев, приключившихся с гостями во время дегустации. Знатоком подобных баек он не был, но ведал, что братцу Хуа по душе такие подробности, а потому на пиршестве намеренно подмечал все мелочи и мысленно складывал их в складный рассказ. Цю Хуанянь и впрямь слушался с горящими от восторга глазами, и даже болезненная вялость с его лица совершенно сошла.
— Старшая тётушка заняла первое место на «Байвэй ши»! Не зря они с сестрой так старательно готовились, — с улыбкой подытожил Хуанянь, а затем лукаво подмигнул мужу: — А ты, оказывается, понимаешь толк в таких делах! Ну ты и мастер!
Ду Юньсэ с мягкой, сдержанной улыбкой на лице вопросил:
— «Мастер»? Что ты имеешь в виду?
Э-э... Цю Хуанянь аж поперхнулся.
Оказавшись в древнем мире, он изо всех сил старался контролировать свою речь: избавлялся от привычных современных словечек и подбирал выражения, естественные для здешнего уклада, кабы не сойти за чудака. Однако наедине с Юньсэ он расслаблялся настолько, что язык сам собой выдавал причудливые фразочки из прошлой жизни.
Впрочем, застигнутый врасплох, Хуанянь ничуть не смутился и заявил с полнейшей правотой:
— Ты же у нас гений! Неужто не способен сам догадаться? Если всё разжёвывать да объяснять, весь смысл теряется!
Ду Юньсэ понимающе кивнул. Он заглянул в опустевшую чашку, забрал её и отставил в сторону. В следующее мгновение его большой палец как бы случайно, лёгким касанием скользнул по влажным, алым губам Цю Хуаняня.
— Быть может, и это — проявление «мастерства»? — тихо прошептал Юньсэ. — Правильно ли я всё понял?
Лицо Цю Хуаняня вспыхнуло за мгновение, а губы затрепетали, но вымолвить хоть сколько-нибудь связное слово он не сумел:
— Ты... ты...
До него вдруг дошло: точно так же, как сам он рядом с Юньсэ становился более раскованным и озорным, так и Юньсэ наедине с ним сбрасывал маску благородной отстранённости! Этот паршивец, оказывается, таил в себе нешуточную лукавую хитринку!
Разговаривать с ним дальше Цю Хуанянь отказался. Скинув с плеч верхнее платье, он юркнул под одеяло, выставив наружу лишь аккуратный, гладкий затылок.
Ду Юньсэ тихонько хмыкнул, подошёл ближе и заботливо освободил лицо Хуаняня из плена одеяла. Едва пальцы коснулись кожи, гладкой и нежной, словно нефриты высшего сорта, взгляд юноши заметно потемнел.
— Не прячься с головой, — сдавленно проговорил он. — Ты ещё не оправился от болезни, душный воздух повредит твоим лёгким.
Цю Хуанянь спрятал пылающие кончики ушей в складках ткани, оставив снаружи только пару сияющих глаз, и тихонько прошептал в ответ:
— Угу...
Умывшись и приведя себя в порядок, Ду Юньсэ задул свечу и лёг рядом. Как и прежде, между ними оставалось расстояние в целую руку.
Лежа в темноте, Цю Хуанянь решил расспросить мужа о том, о чём тот недоговорил ранее:
— А кто именно хотел перекупить рецепт красного тофу? И каков был их откуп?
— По-настоящему заинтересованных оказалось трое, — отозвался Юньсэ. — Каждая торговая лавка предлагала около пятидесяти лянов серебра. Были и те, кто под видом покупки рецепта пытался поднести пышные дары ради знакомства, но я пока вежливо отклонил все их предложения.
— Пятьдесят лянов... — задумчиво протянул Хуанянь. — На эти деньги в самой префектуре можно прикупить неплохую усадьбу с небольшим двором.
Цю Хуанянь за эти дни поразузнал про цены в Сянпине. В завидных местах невеликий усадебный дворик в один пролёт потянул бы лянов на пятьдесят. А вроде этого дома Шу, где два двора с пристройками да боковыми покоями, — так и вовсе сотни под две.
Предложенный откуп казался весьма недурственным. Не займи они первое место на испытании «Байвэй ши» с блюдом «Цайфэн во сяюнь», не будь за Ду Юньсэ громкого имени первого ученика префектуры, — рецепт, каков бы он ни был, вряд ли продался бы за подобную монету.
Вот только у Хуаняня призрелась иная мысль.
— А что за люди, те трое, что рвутся купить формулу?
— Двое — купцы, держащие крупные трактиры, — отозвался Юньсэ. — А третьего ты знаешь: старший брат Чжу Цзинвэя, господин Чжу Цзинчэн.
Хуанянь припомнил братьев, с которыми сдвинулся на Празднике Двойной Пятёрки:
— Их семейство тоже держит съестные заведения?
— Невпроворот: Чжу промышляют печатнями, тканями да фарфором. Вроде как пять поколений в деле, мошна полна — настоящие заправилы Сянпина. — Юньсэ на мгновение умолк и продолжил: — Цзинчэн, признаться, тоже хотел через эту сделку свести знакомство. Однако он расторопнее прочих и терпелив. Ведает, где меру знать, оттого и не стал взвинчивать откуп выше остальных.
Хуанянь усмехнулся:
— Гляжу, ты о нём весьма высокого мнения.
— Поступает рассудительно, спеси не держит, на слабших сверху вниз не смотрит. Говорит с толком, видит наперёд и начитан не по годам. Не будь он связан купеческим сословием, далеко мог бы зайти по экзаменационной тропе.
Хуанянь поддакнул и задумался:
— Тебе ведь скоро идти в чиновники. Не стоит марать имя лишней молвой. Те, кто с ходу сует золотые горы, — с ними дел лучше не вести. Бесплатной похлёбки не бывает: рано или поздно заставят платить по счетам.
Какая бы выгода ни двигала незванцами, польстившимися на молоденького первого ученика, их умысел шит белыми нитками. Взять деньги легко, да как бы потом они, прикрываясь именем Юньсэ, не натворили бед. Тогда уж вовек не отмыться.
Ду Юньсэ молчал. Доводы суженого он понимал прекрасно. Вот только с тех пор, как выяснилось, до чего слабы корешки у его Хуа-гээр и сколько дорогих снадобий потребуется, чтобы выходить это хрупкое тело, прежняя незыблемая стойкость дала трещину.
Он боялся. Боялся, что Хуа-гээр не дождётся; боялся упустить время и остаться ни с чем.
Прежде тихий, глубокий поток его мыслей забурлил, забился о подводные камни.
В полутьме, едва освещённой лунным светом, шурхнула по пологу суконная рука. Мягкая ладонь осторожно нашарила его пальцы, слегка сжала костяшки и, словно балуясь, пощекотала подушечками ладонь.
У Юньсэ сладко защемило в груди. Он не выдержал, сгреб эту шаловливую ручонку в свою широкую ладонь.
А её хозяин, ничуть не смутившись, первым пошёл в нападение:
— Я вообще-то дело говорю. Не балуй.
Юньсэ прижал узкую ладонь к своим губам и не дал вырваться:
— Говори, Хуа-гээр. Я слушаю.
Его тёплое дыхание коснулось кожи. Хуанянь вспыхнул до корней волос, осознав, сколь близко его пальцы от чужих губ. Сердце заколотилось, путая мысли, и ему пришлось кашлянуть, чтобы вернуть голосу уверенность:
— Я смотрел рецепты старого лекаря Гу. Те дорогие снадобья, что в конце списка, пока пить не к спеху. А первое, для укрепления сил, стоит малый медяк — цзянь серебра за приём. В день по чашке — за месяц выйдет ляна три. Кажется, много, да если посчитать, наших денег с сорговых ирисок и красного тофу хватит с верхом.
— А если и не хватит немного — эка беда, перебьёмся, раздобудем.
Голос Хуаняня тёплым ручейком журчал в ночной тишине, лаская слух Юньсэ и успокаивая растревоженное сердце.
— Когда я сажаю хлопчатник, то в пору рассады думаю только о рассаде, а когда ростки пересаживаю — забочусь о них. Я не бегу пахать поле, пока семя не проклюнулось. Иначе и рассаду загубишь, и урожая не соберешь.
— И у тебя всё так же. Я в экзаменах да чинах не смыслю, но знаю: жизнь — она как нива. Всему своё время. Нельзя из усердия дергать росток вверх — он просто засохнет, и останешься с пустыми руками.
Хуанянь чувствовал: пусть Юньсэ и держится привычно спокойно, внутри у него всё клокочет от тревоги за его здоровье.
Это трогало до глубины души, но давать волю такой спешке было нельзя.
Хуанянь пережил уже две жизни, видел и взлёты, и падения. В чём-то ему было не сравниться с гением Юньсэ, но жизненную суть он видел куда глубже. Не каждый ведь решится бросить сытую, богатую жизнь в столичном муравейнике и уехать в глушь, чтобы начать всё с чистого листа.
Пусть он не мог рассказать о прошлом, но мог выразить главное — искренне и просто, понятными образами: «Не спеши. Я с тобой, мы справимся».
В ночной тиши он тихо улыбнулся и сам сжал ладонь Юньсэ:
— Ты сейчас — что твой зелёный, сочный посев, глаз радуется. А я буду рядом, пока поля не зазолотятся и амбары не наполнятся доверху.
В душе Ду Юньсэ нечто твёрдое, ледяное растаяло без остатка, превратившись в тихий, светлый омут. По берегам его зазеленели всходы, налились соком плоды, распустились цветы. Живительная сила, исходящая от Хуаняня, капля за каплей преображала всё вокруг, и Юньсэ принимал этот дар с глубоким благоговением.
— Спи, — тихо молвил Хуанянь. — Намаялся за день. Завтра встанем и снова примемся за дела.
В прозрачных сумерках они лежали на разумном, скромном отдалении друг от друга, но пальцы их оставались переплетены. Так они и погрузились в глубокий, спокойный сон.
***
В то же самое время недалеко от Переулка Тяньшуй, в доме, что сняло семейство Ду Юньцзина, всё ещё стоял гвалт.
Слуги без лишних разговоров сгребли пожитки жильцов в узлы и вышвырнули во двор. Ду Баоцюань сидел на корточках, обхватив голову руками, и без конца тяжело вздыхал. Ли Гуэр, растрёпанная, захлёбывалась слезами. А сам Юньцзин застыл посреди двора, глядя в тёмное небо, точно из него душу вынули.
— Мы платили три ляня серебра! Сговаривались на два месяца, ещё полтора десятка дней оставалось! По какому праву вы нас выставляете?! — визжала госпожа Чжао, выпятив грудь.
Старая стряпуха, которой хозяин велел выставить жильцов, лишь с презрением сплюнула:
— И не стыдно тебе пасть раззевать? Навели тут грязи да срамных дел, аж стражники с самим сюэчжэн нагрянули! Кто ж таких в доме терпит? У нас почтенное семейство, не для ваших непотребств дом строили! Собирай манатки и проваливай!
Стряпуха кивнула дворовым девкам да слугам, и те подхватили госпожу Чжао под руки. Та забилась, запричитала, покатилась по земле. Маленький Фубао бросился на слуг с кулаками и бранью, подняв такой шум, что из соседних дворов стали выглядывать любопытные.
Хозяин дома, сидевший в дальних покоях, только зубами скрипел от досады.
Он сдал флигель этой семейке вовсе не из-за трёх лянов. У него сын подрастал, пора учиться начинать, вот и подумал: пусть поживёт рядом сюцай, авось учёная благодать и на мальчонку перепадёт.
А въехал, на свою голову, распутник да бесстыдник, что средь бела дня с собственной кузиной спутался! Да ещё и сам сюэчжэн при всех назвал его «непригодным для великих дел»!
Сегодня стражники дважды ломились в ворота, соседи уже косточки им перемывают. Стыд-то какой!
— Всё орала про деньги? Верните ей всё до медяка! Мне эти гроши в руки брать тошно! Пусть проваливают сейчас же! — в сердцах крикнул хозяин слугам.
Стряпуха сбегала за серебром и швырнула три ляня прямо в лицо госпоже Чжао. Та спохватилась, нагнулась подбирать, а девки тем временем подхватили её сзади и вытолкнули за ворота.
Стряпуха зажала рот оравшему нечеловеческим голосом Фубао и вышвырнула плотного мальчишку вслед за матерью. Тот больно ударился, покатился по пыльной дороге.
— Хозяин у нас добрый, даже плату вернул! А будешь лаяться — свяжем да в управу снесём за самоуправство!
— Из-за вас к нам стража ходит! Пока хозяин не передумал, убирайтесь, не то худо будет!
Тут уж и Чжао струхнула. Сегодня они на собственной шкуре узнали, какова сила власти: пара слов чиновника — и ты из почтенного сюцая превращаешься в бродягу, которого выгоняют на улицу.
Она была бабой тёмной и толком не понимала, чем грозит её сыну приговор управляющего. Все её мысли крутились вокруг одного: сюэчжэн заставил Юньцзина жениться на Гуэр!
Какая она, к черту, «честная девица»?! Обычная девка, мужиков приманивать мастачка! Её сын — будущий почтенный цзюйжэнь, ему прочили в жёны дочку учителя из уездной школы! Как можно брать в дом эту нищую дрянь?
Эх, кабы знать! Не надо было зариться на выкуп, который надеялись выручить за её замужество. Надо было сразу, как пришла, спустить ее с лестницы — пусть бы под забором подохла!
Забрав свои три ляня, госпожа Чжао остыла. В городе они люди чужие, заступиться некому. Оставалось одно — скорее вертаться в родную деревню Ду да там по-тихому сжить со свету гадину Ли Гуэр.
Госпожа Чжао притихла. Слуги, воспользувшись её заминкой, принялись проворно вышвыривать пожитки во двор, выталкивая за ворота упирающегося Ду Баоцюаня и остальных.
Ду Юньцзин, совсем потеряв голову, брёл к выходу сам, тщетно пытаясь сохранить хотя бы каплю достоинства. На самом пороге ноги его подкосились — в темноте подвернулась чья-то подставленная подножка, — и он со всего размаха грохнулся ничком прямо на мостовую. Во рту заалела солоноватая юшка, а переносицу обожгло дикой болью.
Дворовый парень, которым Юньцзин помыкал днём, непринуждённо отвёл ногу и тихонько хмыкнул:
— Поделом тебе!
Поднявшись, Юньцзин, сгораемый бешенством, рванулся назад, но тяжёлые створки ворот захлопнулись прямо перед его носом. В ночной тишине с отчётливым, глухим лязгом опустился засов.
Ему казалось, будто со всех сторон доносится ядовитый шепоток и глумливый смешок. Он беспорядочно закружился на месте, дико озираясь, хотя на пустой, погружённой в мрак улице не было ни души — только его оборванное, опозоренное семейство.
Юньцзин вдруг нервно, сипло расхохотался — но смех этот со стороны смахивал на надрывные слезы. Он не понимал, искренне не вмещал умом: как, ну как всё могло закончится вот так?!
Он ведь способнее, ученее этого никчёмного Ду Юньсэ! Перед ним открывалась прямая дорога к чинам! С какого права сюэчжэн Фэн Минцзюнь бросил ему в лицо то обидное «непригоден для великих дел»?! Неужто лишь оттого, что у него нет за спиной именитого наставника с полными горстями знатных покровителей?!
За что его, гордость клана, обвела вокруг пальца глупая, мерзкая баба из деревни?! За что его среди ночи выставили из захудалого подворья, точно бездомную дворнягу, коей и приткнуться некуда?! В то время как Ду Юньсэ красовался на террасе Минфэн в венце первого ученика префектуры, а после вернулся в тёплый дом, где его ждал ласковый суженый?!
Зависть и обида выжигали его изнутри. Он не смирится! Не примет такой доли!
— Юньцзин, Юньцзин, куда же нам теперь податься? — испуганная безумным видом сына, госпожа Чжао окончательно потеряла остатки спеси и подскочила к нему, затрясшись от страха.
Если в младшеньком Фубао она души не чаяла, то в старшем, с малых лет подававшем большие надежды, видела всю свою жизнь. Она ведь жила лишь мечтой о том, как первенец выбьется в люди и заберёт её в пышный город, избавив от нужды!
Что до Ду Юньху, старшего сына от первой жены Баоцюаня, то для Чжао он был не более чем рабочей скотиной. Стоит её собственному сыну вознестись, как этого пасынка тут же выставят вон, не поделившись и медяком.
Юньцзин сделал несколько глубоких вдохов, насилу давя подступающий к горлу ком. Фэн Минцзюнь явно потакал Юньсэ! Дважды за день обрушился на него с бранью, да всё жёстче и безапелляционнее. Без коварного наговора Юньсэ тут точно не обошлось!
Ныне у него нет сил тягаться с управителем образования целой провинции. Но ведь Фэн Минцзюнь не век просидит в Ляочжоу! А наставник Юньсэ впал в немилость у самого Государя и до сих пор под домашним арестом. Кто знает, сегодня-завтра старика сживут со свету, и Юньсэ останется без всякой опоры...
Шанс ещё будет. Будет!..
— Ночью ворота заперты, — сквозь зубы процедил Юньцзин с потемневшим лицом. — Переночуем на постоялом дворе, а утром наймём повозку и вернёмся в уезд Чжан.
— Ладно, ладно! Пойдём, сынок, — просияла Чжао, радуясь, что тот пришёл в себя. — Нечего нам сохнуть из-за этих собак, что деньги цапают, а после со двора сгоняют!
Она заставила Ду Баоцюаня подгрести раскиданные узлы. Ли Гуэр подошла, молча подобрала свою сумочку да подхватила ещё пару вещей. Сколько бы Чжао ни язвила и ни плевала в её сторону, девица замерла немой тенью, но прочь от них не шагнула.
Боясь, как бы посреди ночи на улице не случилась новая беда, Чжао пришлось стиснуть зубы и позволить девке поплестись следом.
***
На следующий день, когда Цю Хуанянь сладко потянулся и открыл глаза, солнце уже стояло высоко над крышами. Нежась на мягкой перине, он с иронией подумал, как же быстро человек привыкает к праздности: стоило на пару дней отложить труды, как внутренние часы сами перешли на ленивый лад.
Хуан Данян, вчера взлетевшая на вершину состязания «Байвэй ши», прямо-таки лучилась радостью. Едва рассвело, они с сестрой отправились на рынок за самой свежей парной вырезкой и зеленью, надумав закатить в усадьбе Шу пышный праздничный обед.
Хуанянь лежал на кане в боковых покоях, а сквозь приоткрытую створку окна уже доносился густой, возбуждающий аппетит дух готовящихся кушаний.
Уловив шорох поднимающегося суженого, Ду Юньсэ тотчас поднялся из-за письменного стола, налил чашку тёплой воды и бережно поднёс к его губам.
Хуанянь сделал пару глотков, про себя втайне посмеиваясь над эдакой «барской» жизнью, где его ублажает первый красавец и учёный, после чего поднялся с постели.
— Что там на главном дворе стряпают? — поинтересовался он. — Запах — просто загляденье!
— Сёстры Хуан решили устроить небольшой пир к полудню, — ответил Юньсэ. — Соберёмся только своими, так что можешь не спешить.
— Да и так проспал полдня, надо хоть косточки размять, а то совсем заскорузну, — улыбнулся Хуанянь.
Переодевшись, он вышел во двор и направился к кухне. Завидев его, Хуан Данян и её сестра расплылись в приветливых улыбках.
— Братец Хуа, ну что ты на пороге встал? Тут сквозняк гуляет, иди скорей за стол, отдохни!
— А кабы проголодался, подкрепись паровыми пельменями, Шу У с утра принёс. Обед быстро подоспеет, вот вернутся Хуацай с Июань — и сразу сядем за трапезу.
Хуаняню ничего не оставалось, кроме как подчиниться и присесть. После вчерашнего обморока обитатели дома относились к нему словно к хрупкой фарфоровой вазе — и ветерком-то на него не дунь, и на ногах-то долго не держи!
— Я-то думал, у первой кулинарки Сянпина сегодня от заказчиков отбоя не будет, — с доброй иронией проговорил Хуанянь. — А у вас, гляжу, нашлось время для домашнего пира.
— Э-э, хозяева да управляющие крупных трактиров с самого ранья пороги оббивали, наперебой к себе зазывали! — рассмеялась Хуан Данян. — Да только проходила я это много лет назад. На сей раз всем дала от ворот поворот.
— Неужто не хочешь остаться в префектуре? — уловил подтекст Хуанянь.
Он знал, что в уезде Чжан у сестёр жизнь складывалась не гладко, и полагал, будто Хуан Данян изо всех сил рвалась к победе именно затем, чтобы закрепиться в Сянпине.
— Осесть-то здесь хочу, — со сноровкой нарезая овощи, отозвалась та. — Да только в чужие кухни наниматься пахать боле не желаю. Накопления какие-никакие есть, а если распродать всё добро в Чжане, как раз хватит монеты, чтобы открыть собственную небольшую харчевню. Буду работать на себя любимую!
Тётушка Хуан продолжила с широкой улыбкой:
— Поначалу страшилась: дело-то рискованное! Да кабы не твой красный тофу, братец Хуа, да не заступничество господина Ду, не видать бы мне первенства! А с таким именем харчевня в Сянпине без куска хлеба не останется. Утречком я прошлась по улочкам — так только и разговоров у лавочников, что о вчерашнем «Цайфэн во сяюнь» да об этом чудо-тофу! Так что коль продашь свой рецепт, братец Хуа, озолотиться сумеешь без труда.
Хуанянь кивнул с улыбкой, хотя про себя всё ещё взвешивал: продавать ли секрет насовсем или найти иной, более хитроумный подход.
Накануне Юньсэ с умом испросил дозволения префекта Сы Цзина раздать девять заветных кувшинчиков красного тофу гостям. Этот ход навесил на имя «Красного тофу лавки Цю» поистине драгоценный ярлык.
Префект — наивысшая власть в крае, и сам Сы Цзин являл собой лучшую из вывесок. Когда он одарил тофу молодых сюцаев, сложивших стихи в честь яства, те приняли подарок за знак высочайшего признания их таланта. А прочие одарённые гордились им как свидетельством своей близости к первому чиновнику префектуры.
Стало быть, каждый, кому достался горшочек, непременно призовёт родичей и дружков хвастать милостью префекта, а те, сняв пробу, станут разносить молву по всему городу. Эффект от этой хитрости вышел в стократ ярче, нежели если б Юньсэ раздал припасы сам!
Не пройдёт и пары дней, как Красный ферментированный тофу «Цю цзи» окажется у всех на ушах.
Хуанянь прикинул: цену за рецепт вполне можно взвинтить лянов до шестидесяти. Да только спускать такое сокровище за разовый куш не хотелось.
В отличие от скромного уезда Чжан, где народишко жил скудно, процветающая префектура Сянпин идеально подходила для товара, чей опт тянул на семьдесят медяков за цзинь. При нынешнем шуме тофу мгновенно завоюет рынок, а невоспроизводимый рецепт со временем принесёт прибыль, во много раз превосходящую разовые шестьдесят ляней.
Будь у него за душой сбережения, завязи в верхах да верные люди, он бы и сам открыл в Сянпине мастерскую и крутил это дело единолично.
Увы, ни мошны, ни связей у него не имелось. На весь дом — четыре души. Юньсэ отдаёт все силы книгам, Цзюцзю с Чуньшэном ещё несмышлёныши, а у самого Хуаняня здоровье висит на ниточке — где уж тут тянуть такое производство!
Самым крайним и невыгодным выходом оставалось продать рецепт кому-то из купцов за хорошую однократную сумму.
Однако вечерний разговор с Юньсэ о Чжу Цзинчэне, старшем внуке из знатного клана Чжу, натолкнул Хуаняня на иную, куда более заманчивую мысль.
С богатством и размахом семейства Чжу простой рецепт ферментированного тофу сам по себе их вряд ли завлекал — Чжу Цзинчэн искал повода свести дружбу с Юньсэ. А коль Юньсэ признавал его человеком сугубо надежным, да и сам Хуанянь симпатизировал братьям, отчего бы не опробовать способ «вклада ремеслом»? Долю за рецепт!
Получить разом полсотни ляней, конечно, заманчиво, но долгий, нескончаемый ручеёк медяков куда надежнее. Юньсэ предстоят растратные экзамены, его собственное недомогание выпивает серебро точно бездонная яма, да и жить хочется в достатке. Нужно мыслить наперёд и обзаводиться доходным делом, приносящим непрерывную прибыль.
Могущественный клан вроде Чжу, которому нет нужды с лупой выискивать выгоду и хитрить из-за доли в лавчонке тофу, обладающий отменным устоем и благородным наследником, являл собой идеального союзника.
Чжу Цзинчэн протянул ветвь мира с весьма достойной миной, и Хуанянь решил ответить ему взаимностью, изменив условия. Заверенное на бумаге скрепление союза и честное деловое партнёрство защитят их в будущем от любых дурных толков.
Цю Хуанянь выложил свой замысел Ду Юньсэ. Ученый муж, разумеется, не нашел ни единого возражения: сделка, в которой секрет изготовления выступает паевым взносом, убережет его любимого от изнурительных трудов.
После полуденной трапезы с семейством Шу и сестрами Хуан, Ду Юньсэ начертал ответное послание на приглашение Чжу Цзинчэна, прося того прибыть для обстоятельного разговора о деле с ферментированным тофу.
Чжу Цзинчэн принял зов с искренней радостью. Дабы придать беседе непринужденный лад, он прихвастнул с собой младшего брата Чжу Цзинвэя, который только и делал, что изнывал от скуки в семейном кабинете. Узнав об этом, юноша едва не заплясал на месте от восторга.
Встречу назначили неподалеку от экзаменационного двора, в книжной лавке, принадлежавшей клану Чжу. Первый этаж заведения отводился под уличные романы, поэтические сборники и всякую беллетристику; на втором покоились каноны, исторические фолианты и труды, необходимейшие для сдачи государственных испытаний. На заднем же дворе располагался изысканно убранный чайный павильон. Ученые мужи частенько безвозмездно занимали его для богоугодных бесед и поэтических состязаний.
Купеческое происхождение отрезало сыновьям дома Чжу путь к чиновничьей службе, однако клан вырос и возвысился именно на книгопечатном деле. В отличие от вульгарной торгашеской братии, главенствующие мужи рода из поколения в поколение рьяно заботились о просвещении потомков. Даже Чжу Цзинвэй — залюбленный младший внук — был вынужден ежедневно со скорбной миной просиживать штаны за фолиантами.
Оттого-то в доме Чжу всегда с особым почтением относились к ученым. Чжу Цзинчэн не единожды заискивал перед Ду Юньсэ не только ради выгоды, но и под влиянием устоев, впитанных с молоком матери.
В отличие от старшего брата, отличавшегося сдержанностью и светской обходительностью, Чжу Цзинвэй был нрава пылкого и взбалмошного. Едва переступив порог, он с ходу обмакнул веер и напустился с упреками:
— И зачем мы приперлись в эту тоску смертную? Как по мне, надо было завалиться в Башню Чуньфэн, заказать добрый пир, кликнуть пару-тройку красавиц, да и отпраздновать все под струнные переливы! Старший брат просто скряга!
Цю Хуанянь, восседавший на циновке и неторопливо листавший лежавший в павильоне сборник, поднял взор и усмехнулся:
— В Башню Чуньфэн? И что же, там весело?
— Э-э... — Чжу Цзинвэй никак не ожидал встретить здесь юношу.
Красивый, точно изящный яшмовый лик, гээр смотрел на него с кроткой улыбкой и совершенно безбоязненно. У Чжу Цзинвэя от смущения мгновенно вспыхнули уши.
Знай он заранее о присутствии Цю Хуаняня, у него б язык не повернулся ляпнуть подобное! Теперь оставалось лишь локти кусать: с первого же шага умудрился нанести обиду! Лицо Ду Юньсэ уже потемнело, словно грозовая туча!
По городу гуляла молва, будто нынешний юаньаньшоу префектурного экзамена Ду — человек беспросветно влюбленный и бережет своего муженька как драгоценную жемчужину. Чжу Цзинвэй и сам успел в том убедиться. Он столь беспардонно сболтнул лишнее в присутствии юного гээр! Пусть даже Цю Хуанянь не подал вида, Ду Юньсэ затаит глубокое недовольство.
Чжу Цзинчэн, давно привыкший к выкрутасам пусторожнего братца, лишний раз вздохнул про себя и шагнул вперед, сгибая спину в извинительном поклоне.
Цю Хуанянь со смешком отмахнулся и лукаво подмигнул Ду Юньсэ, призвав первенца-ученого сменить гнев на милость — дескать, он просто спросил ради забавы, к чему принимать близко к сердцу?
Чжу Цзинчэн подметил этот короткий обмен взглядами и остро почувствовал, насколько крепок и нерушим этот союз. Вспомнив собственный брак, заключенный без любви, он ощутил легкие уколы зависти.
После короткого обмена любезностями речь зашла о секрете ферментированного тофу. Едва Цю Хуанянь изложил задумку о передаче прав на рецепт в качестве паевого взноса, как Чжу Цзинвэй не выдержал и подал голос:
— Сроду не слыхивал, чтобы дела велись подобным образом! Взять рецепт вместо звонкой монеты да еще и доли от прибыли требовать... Братец Хуа, как тебе вообще такое в голову взбрело?!
Цю Хуанянь мягко улыбнулся:
— Секрет стоит денег, так отчего ж ему не стать паевым капиталом? Мысль простая, да мало кто доходит до нее умом. К тому же, это не звонкое серебро, что можно пощупать руками — случись разлад, вовек не распутаешь. Я лишь потому открыл этот путь, что верю в благородство дома Чжу и считаю вас своими друзьями.
Чжу Цзинвэй был человеком простой душевной организации. Услышав столь высокую похвалу и помня о недавнем промахе, он не задумываясь выпалил:
— Раз братец Хуа так говорит, нам ли отнекиваться?! Верно ведь, старший брат?
Все равно старший не собирался всерьез мараться о торговлю тофу, так какая разница, согласится он на эдакую диковину или нет!
Чжу Цзинчэн перевел взор на младшего и едва заметно усмехнулся:
— Братец Хуа желает войти долей в мастерскую по производству красного тофу. Наш дом прежде не ведал подобного промысла. Что ж, раз так — поручаю это дело тебе.
— А? Мне?! — Чжу Цзинвэй обомлел, не ожидав, что вся обуза свалится на его плечи.
Ему и без того ежедневные науки казались каторгой, а уж взваливать на себя заботы и метаться без продыху, как старший брат, не бывающий дома целыми днями — упаси боги!
— На мне висит множество семейных лавок и мастерских, сил на тофу просто не останется, — степенно пояснил Чжу Цзинчэн. — Передать дело чужим людям я не могу — совесть не позволит. Ты же свободен, к тому же сошелся с господином Ду и его суженым. Разве найдешь лучшего управляющего?
— Но... но ведь... — забормотал Чжу Цзинвэй, не находя слов.
Чжу Цзинчэн не дал ему ульнуть:
— К тому же ты сам только что дал слово. Пора бы уже показать себя с дельной стороны, чтобы матушка перестала твердить, будто ты вырос, а в житейских делах не смыслишь ни шиша.
Как старший брат, Чжу Цзинчэн изболелся душой за своего путевого, но совершенно безалаберного младшего. Пусть клан Чжу и обладал огромным богатством, да людей в нем роилось несть числа, а за внешним чинопочитанием скрывались глубокие раздоры между ветвями. Пока Чжу Цзинвэй был мал, он мог позволить себе прохлаждаться за спинами старших. Но оставайся он столь же неотесанным и дальше — рано или поздно подставят и сживут со свету.
Матушка не раз делилась с ним своими опасениями и просила пристроить младшего к какому-нибудь стоящему делу. Чжу Цзинчэн и сам рад был наставить его на путь истинный, да только гуляка-брат упирался руками и ногами, и никто не мог совладать с его ленью.
Теперь же представился идеальный случай: мастерская ферментированного тофу станет тем самым занятием, от которого Чжу Цзинвэю не отвертеться. Цю Хуанянь вносит секрет и получает долю от дохода. Чжу Цзинвэй — парень тщеславный и дорожит дружбой, а значит, получив дело, не станет дурить. А если его еще и пару раз похвалить — глядишь, сам возьмется за науки.
Торговля тофу — дело невеликое, но для пробы сил подходит как нельзя лучше. Во-первых, с крупным делом братец все равно не сладит, а во-вторых, изготовление тофу лежит в стороне от традиционных промыслов клана Чжу, и другие ветви семьи не станут совать туда свои носы и чинить козни.
Цю Хуанянь разгадал глубокий замысел старшего брата и с улыбкой бросил на чашу весов последний довод, лишая колебавшегося Чжу Цзинвэя путей к отступлению:
— Цзинвэй — законный внук дома Чжу, торговая жилка у него в крови. Раз уж мастерская переходит в твои руки, я могу быть совершенно спокоен.
Эти слова пролились елеем на душу Чжу Цзинвэя. В глубине души его задевали упреки тех, кто клеймил его бездельником и пусторожним барчуком, но по натуре он был ленив, а к тому же считал себя обделенным талантами, потому просто заткнул уши и продолжал прожигать жизнь.
Теперь же друг во всеуслышание заявил, что верит в его силы! Подобное доверие пробудило в груди заносчивого юноши небывалый задор.
— Ладно! Беру это дело на себя!
Даже если он чего-то не умеет, всегда можно спросить у старшего брата, матушки или невестки! За его спиной стоит весь клан Чжу — с какой стати ему биться в одиночку?
***
Тем временем у городских ворот префектуры Сянпин семейству Ду Юньцзина наконец удалось нанять повозку, согласившуюся довезти их до уезда Чжан.
— Из уезда Чжан до Сянпина берут три ляна серебра, а обратно — целых четыре! Да это же грабеж средь бела дня! — причитала госпожа Чжао, изнывая от скупости.
Возничий одарил ее прохладным взглядом и процедил сквозь зубы:
— Ты бы, тетка, языком-то не мела. Вас пятеро душ на одну колымагу, четыре ляна — даром считай! В извозном дворе и так боялись, как бы лошадь по дороге не пала.
Потерпев жестокое поражение в главном городе, госпожа Чжао утратила былой задор и не намеревалась больше сорить деньгами. Она уперлась рогом: ехать всем пятерым в одной повозке! Протаскавшись по извозным дворам полдня, они лишь к сумеркам нашли того, кто согласился взять их за четыре ляна.
— Ладно вам! Полезайте скорей, а не то придется ночевать в чистом поле! — поторопил кучер.
Семья погрузилась. В тесном кузове пяти людям негде было даже ноги вытянуть. Маленький Фубао к тому же непрестанно вертелся и капризничал. Госпожа Чжао, представя, что им предстоит дневать и ночевать в этой душегубке трое суток, закипала от злости.
Она хотела было бросить Ли Гуэр прямо в городе, да девка вдруг проявила недюжинную хитрость: заявила, будто их с Ду Юньцзином законным браком сочетал сам управляющий просвещением. Сделай госпожа Чжао хоть шаг к тому, чтобы избавиться от нее, девка обещала поднять гвалт прямо у дверей управы. Пришлось госпоже Чжао терзать себе печенку и сносить присутствие этой твари.
«Вот вернемся в деревню семьи Ду, тогда я с тебя шкуру сдеру!» — мысленно поклялась старуха.
Едва все пятеро уселись, кучер взметнул кнут. Повозка, стеная, тронулась с места, но не успели пассажиры перевести дух, как экипаж резко замер.
Невнимательный Фубао не удержался на ногах и со всего маху врезался лоб в лоб в недолеченную переносицу Ду Юньцзина. Тот взвыл от дикой боли. Лицо ученого мужа исказилось такой наводящей ужас миной, а налившиеся кровью глаза блеснули такой лютой яростью, будто он готовился пожрать ребенка живьем. Изнеженный Фубао сроду не видывал дяди в таком бешенстве и уже разинул рот, намереваясь зайтись в истошном крике, дабы мать заступилась за него.
В кузове поднялся переполох. Кучер же, глядя на слуг, перегородивших путь лошади, мысленно проклял свою нелегкую долю. Он промышлял извозом в Сянпине не первый десяток лет и насношался видеть самых разных людей. Взгляд его был наметан: эти дюжие молодцы по осанке и платью явно вышли из непростого дома. Их господин обладал огромной властью.
— Уважаемые, из какого знатного дома будете? Что прикажете исполнить? — залебезил извозчик.
Старший из слуг, судя по одеже — управляющий, скупо усмехнулся:
— Не робей, мужик. Мы из дома сюэчжэна Фэна. К тебе претензий нет, отпустим с миром.
— Просто за твоими седоками числится одно неисполненное повеление господина управляющего, оттого мы и караулили вас у ворот.
В кузове кто-то жестоко зажал рот зашедшемуся в плаче Фубао. Взгляд Ду Юньцзина затуманился безумием, а пальцы сжались на горле младшего брата с такой сокрушительной силой, что мальчик мгновенно начал задыхаться, и лицо его стало стремительно наливаться синевой.
http://bllate.org/book/15363/1412325
Готово:
