Цю Хуанянь поначалу порывался расспросить Ду Юньсэ о заданиях на префектурном экзамене. Однако, пораскинув мозгами, счёл эту затею попутной: все эти темы восьминогих сочинений, выуженные из «Четверокнижия» или «Канона сыновней почтительности», он всё равно не понял бы. А пойми — вряд ли нашёл бы в них хоть каплю интересного. На том его любопытство и угасло.
Сам же испытатель, вопреки переживаниям Цю Хуаняня, хранил абсолютное хладнокровие. Ни льстивые поздравления, ни ядовитые предсказания неудач не могли пошатнуть его уверенности. Видя такую невозмутимость, Хуанянь и сам поневоле успокоился.
Спустя два дня завершились и повторные испытания. Теперь оставалось лишь терпеливо ждать, пока управляющий по делам образования проверит работы и вывесит списки победителей. Тем временем в префектуру Сянпин прибыли сёстры Хуан. Цю Хуанянь вместе с ними уединился на кухне постоялого двора «Шуи лоу», где они принимали первые пробы нового кушанья, которое Хуан Данян намеревалась выставить на состязании «Байвэй ши».
Хуан Данян была старше Хуан Эннян на добрых десять с лишним лет: одна — первенец, другая — младшая дочь. В давние годы семья их едва сводила концы с концами, и мать, зарившись на куш в пять лянов серебра, сбыла старшую замуж в уездный город — да вслепую, без лишних расспросов. Лишь переступив порог чужого дома, Хуан Данян осознала, в какую бездну угодила.
Её благоверный давно нагулял внебрачного ребёнка с публичной девкой, свекровь оказалась властной и жестокой бабой, не упускавшей случая пустить в ход семейные розги, а свёкор без зазрения совести миловался со снохой... Семья эта заслужила столь дурную славу, что ни одна девица в округе за их сына не пошла бы — оттого и ринулись они в деревню, выложив круглую сумму за беднячку.
Получив несколько жестоких побоев, Хуан Данян воспылала нежеланием сгнивать в этом аду. Скопив медяки, она наняла грамотея написать жалобу, вытащила всю семейную грязь на свет и потребовала развода через суд, чем наделала в уезде Чжан немало шума.
Уездный судья, проникнувшись сочувствием к её горестной доле, дал согласие на развод. Вот только идти женщине было некуда: горожане тыкали в неё пальцами, а родная мать, счтя дочь позором семьи, отреклась от неё и заколотила двери.
Сжимая в кулаке получёрствую лепёшку из сорго — тайный подарок младшей сестрёнки, — Хуан Данян со слезами на глазах отдала последние сбережения купцам и уехала на тряской товарной повозке в префектуру.
Там, в Сянпине, она начинала с самого низа — чернорабочей на кухне прихудалого трактира. Но благодаря прямому, душевному нраву и живому кулинарному чутью она быстро освоила поварское дело, обзавелась друзьями, а пару лет спустя даже удостоилась награды на состязании «Байвэй ши». Жизнь постепенно наладилась.
А несколько лет назад от земляков пришла весть: родители умерли. Горечь утраты переплелась с тревогой за младшую сестру, и Хуан Данян спешно вернулась в родные края. И как раз вовремя — двое её родных братьев уже сговаривались с работорговцами, намереваясь сбыть Эннян за медяк.
Хуан Данян учинила грандиозный скандал, отреклась от родни и увезла сестру из проклятой деревни.
Младшая, Хуан Эннян, к тому времени ответила взаимностью уездному побегушке-посыльному и категорически отказалась ехать в столицу префектуры. Тогда старшая сестра открыла в уездном городе харчевню, а в придачу снарядила лавку пряностей как приданое, став жить подле Эннян. Ей самой пришлось испить сполна чашу чужбины, где нет ни единой родной души, и обрекать сестру на подобную участь она не желала.
Впоследствии Хуан Данян не раз благословляла день, когда приняла это решение.
Спустя два года после свадьбы посыльный сбросил маску: наладился спускать деньги из приданого Эннян на публичных девок. А когда его поймали с поличным, он нагло перевалил вину на сестёр Хуан — мол, старшая слишком заносчива и властна, а младшая с неё пример берёт и ни во что не ставит мужа, вот и пришлось ему искать утешения у ласковых девиц из борделя.
От такой низости у Хуан Эннян случился выкидыш. Очнувшись от недуга, она сквозь зубы поклялась добиться развода и не оставить беспутному мужу ни единого медяка. После этой истории о сёстрах Хуан в уезде Чжан заговорили на каждом углу, клеймя их распутницами и бессовестными бабами.
Вот только Хуан Данян давно переросла ту беспомощную бедняжку, рыдавшую в телеге на пути в префектуру. Нынче у неё имелись и деньги, и мастерство, и твёрдый характер. В глаза ей никто бросить упрёк не смел — разве что эдакие пройдохи вроде Вэй Дэсина время от времени пытались отравить жизнь. В остальном же сёстры жили вполне припевающе.
На кухне постоялого двора «Шуи лоу» им выделили отдельную печь и разделочную доску. Хуан Данян встала за главного повара, Эннян расположилась на подхвате, а Цю Хуанянь устроился неподалёку, внимательно наблюдая за процессом.
Обычно секреты авторских кушаний берегут от чужих глаз, но Хуан Данян была безмерно благодарна Цю Хуаняню за красный ферментированный тофу, который спас её от катастрофы, а потому без колебаний пригласила юношу на кухню. Понималось без слов: Хуанянь мог готовить это блюдо для себя, но продавать рецепт на сторону не имел права.
Сначала Хуан Данян взяла свежий, не успевший отжаться мягкий тофу, смешала его с красным ферментированным тофу и скалкой растолкла всё в однородную пасту. Затем достала тушку свежезабитого молодого петушка и сочный кусок свиной грудинки с красивыми прослойками. Всю эту массу она густым слоем нанесла на мясо и птицу, оставив всё пропитываться.
Хуан Эннян тем временем промыла крупные мозговые кости и вскипятила воду. Данян опустила в котёл кости, окорок и обжаренную куриную кожицу, бросив туда же тонкий ломтик имбиря, чтобы выварить чистый, насыщенный бульон.
При приготовлении такого бульона главное — не переборщить с имбирём, иначе его резкий вкус забьёт всё остальное. Цю Хуанянь, глядя на уверенные, точные движения кулинарки, чувствовал, что почерпнул для себя немало тонкостей.
Когда петушок как следует промариновался, Хуан Данян перенесла его на доску, счистила тофу и принялась нарезать мясо. Слышалось лишь ритмичное пощёлкивание ножа: вдоль волокон она пластовала тушку на тонкие, длинные, безупречно ровные ломтики. Расстояние между надрезами и угол наклона лезвия оставались точь-в-точь одинаковыми, причём у самого основания мякоть оставалась целой, не позволяя птице распасться.
Затем она велела сестре раскалить в соседнем казане соевое масло, пережарив в нём россыпь пряностей, лук и имбирь для аромата. Сверившись с температурой масла, Данян зачерпнула его большим железным половником и принялась непрерывно и равномерно поливать петушка.
Кончики тончайших мясных лепестков на тушке тут же зарумянились, съёжились и задорно приподнялись, напоминая пышное оперение сказочной птицы.
Следом Хуан Данян быстро обжарила свиную грудинку, нарезала её крупными кусками и вместе с нежным тофу плотно утрамбовала внутрь тушки, скрепив брюшко тонкими деревянными шпажками.
Подготовленную птицу опустили в кипящий насыщенный бульон. На медленном огне, под крышкой, кушанье одновременно томилось и парилось, вбирая в себя глубину вкусов и отдавая свои ароматы.
Когда мякоть полностью размякла и напиталась супом, наступил черёд финального штриха: Хуан Данян щедро смазала тушку густым соусом от красного тофу, посыпала рубленым чесноком и обдала шипящим раскалённым маслом. Лишь теперь это невероятно сложное блюдо, вобравшее в себя пять способов кулинарной обработки — маринование, обжарку, пассерование, тушение и томление на пару — было завершено.
Кухня «Шуи лоу» полнилась сногсшибательным запахом. Дивный дух вырвался за пределы очага и разнёсся по постоялому двору, вынуждая постояльцев одолевать слуг вопросами, что за чудо сегодня готовят.
— Братец Хуа, придумай-ка этой вкуснотище название! — обратилась Хуан Данян.
Из всех выдуманных ею за последнее время кушаний это являлось её главной гордостью. Сколько она ни ломала голову, всё выходило коряво да нескладно.
— Я? — удивился Цю Хуанянь.
— Состязание «Байвэй ши» уже на носу! Угощение предстоит подавать самому префекту да почтенным книжникам — не назовёшь же его просто «курицей с мясом в ферментированном тофу». Я в науках не сильна, красивых слов не знаю. Ты весь процесс своими глазами видел, выручай!
За годы работы блогером Цю Хуанянь собаку съел на броских заголовках. Отбросив прочь всякую нелепицу, он ненадолго задумался, и в голове блеснула удачная мысль.
— Как насчёт «Цайфэн во сяюнь» — «Цветной феникс, возлежащий на заревых облаках»?
— «Цветной феникс на заревых облаках»? — переспросила кулинарка.
— Соус из красного тофу напоминает багряный закат, а сам петух — гордого феникса, символизирующего учёных мужей, рвущихся к вершинам славы. А то, что брюшко его начинено тофу и свининой, тонко намекает на известную поговорку: «У кого в груди книги да стихи, у того и облик исполнен благородства». Для турнира — самое то!
Хуан Данян расплылась в широкой улыбке:
— Ладно! Ох, до чего же ладно сказано!
Для изысканного кушанья одного вкуса да вида мало — требовалось ещё и благозвучное, глубокое название, обещающее добрый знак. Только так можно снискать славу и высокую цену.
Хуан Данян уже наяву представляла, как на турнире «Байвэй ши» молодые учёные наперебой хвалят её стряпню, а скрытый смысл про «книжную мудрость в груди» и «успех на экзаменах» молниеносно делает блюдо главнейшей прихотью всей префектуры Сянпин.
Тётушка Данян подала кушанье на стол и позвала всех трапезничать.
Блюдо выглядело настоящим произведением искусства: изысканная подача, пьянящий аромат — даже заносить палочки казалось кощунством, до того не хотелось разрушать эту красоту.
Палочками Цю Хуанянь аккуратно надрезал подрумяненную, ало-золотистую корочку «феникса» и поддел кусочек курятины — с легким хрустом снаружи и невероятно сочный внутри. Положив его в пиалу Ду Юньсэ, он подмигнул:
— Отведай скорее. Съешь кусок — и твое имя точно окажется в золотых списках.
В глазах Ду Юньсэ мелькнула тёплая улыбка, и он послушно отправил угощение в рот. Сидевшие за столом дружно засмеялись.
— В народе шепчутся, будто наш молодой господин Ду — само воплощение Звезды литературы, Вэньцюйсина! — донесся веселый голос. — Ему, чтобы пробиться в золотые списки, моя стряпня да кушанья без надобности.
— Вот сдаст господин Ду высший экзамен, станет цзиньши да прославит свое имя на весь мир, тогда и этой стряпне перепадет капля его славы!
— Ох, братец Хуа, когда чествовать победителя будете, неужто зазовешь меня пир готовить?
Цю Хуанянь рассмеялся:
— Я за него обещаю! Как попадет в золотые списки, так первым же делом расхвалит на весь уезд твоего «Цайфэн во сяюнь»!
Ду Юньсэ весь вечер не спускал с Цю Хуаняня ласкового, нежного взгляда, лишь тихо улыбаясь и молча слушая шутки.
Блюдо смели в мгновение ока — каждый торопился урвать кусочек и заходился в похвалах. Чжэн Июань и Шу Хуацай, видавшие виды и избалованные деликатесами, и те не скупились на восторженные возгласы.
— Мастерство тётушки Данян ни с чем не сравнится! — заговорил Шу Хуацай, утирая губы. — Вкус и свеж, и изыскан, куда там поварам из знатнейших рестораций префектуры Сянпин. Не лукавя скажу: на нынешнем Испытании ста вкусов этот «Цайфэн во сяюнь» непременно завоюет первенство!
***
Дни пролетели незримо, и наступил канун оглашения результатов.
В ту ночь Цю Хуаняню приснился дурной, путаный сон. Он очнулся в холодном поту, и сон как рукой сняло. Повертевшись на кане с боку на бок, он невольно разбудил лежавшего рядом Ду Юньсэ — тот разлепил веки.
— Братец Хуа, что с тобой?
— Я тебя разбудил? Извини... Ничего страшного, спи дальше, — пробормотал Хуанянь, натягивая одеяло до самого подбородка.
Ду Юньсэ почивал всего в полушаге от него. Сквозь оконный переплет проливался бледный лунный свет, обрисовывая мягкие, едва уловимые черты его лица.
Тень пришла в движение: Юньсэ приподнялся и подался ближе к Цю Хуаняню.
Сухая, теплая ладонь прикоснулась к лбу Хуаняня. Легкая шершавость мозолей задела нежную кожу, заставив его невзначай вздрогнуть.
— Вроде бы не горячий, жара нет, — раздался сверху голос Ду Юньсэ, чуть более сиплый со сна, чем обычно.
Цю Хуаняню же казалось, будто его щеки вспыхнули так, что хоть яичницу на них жарь. Он попытался отстраниться, но вышло лишь так, словно он сам доверчиво прижался щекой к чужой ладони.
— Да в порядке я, правда. Спи давай. Завтра списки глянем, а там и Испытание ста вкусов начнётся — тебе еще стихи слагать да кушанья оценивать.
Ду Юньсэ натянул одеяло и опустился рядом. Лунный свет, прежде заслоняемый его плечами, вновь припал к белоснежному, тонкому лицу Хуаняня.
— Я уже выспался. Давай просто поговорим. — Юньсэ сдержанно, но с нескрываемой нежностью оглаживал взглядом каждую черточку его лица. — Тревожишься?
— Есть немного, — Цю Хуанянь повернулся на бок, подложив ладонь под щеку. Его глаза в темноте блестели живо и ярко. — Как думаешь... сможешь ли ты занять первое место и стать юаньаньшоу?
Этот вопрос Хуанянь долго не дерзал задать вслух, боялся взвалить на плечи Юньсэ лишнее бремя. И лишь теперь, в канун объявления итогов, решился спросить.
Ду Юньсэ тихо хохотнул:
— Так вот о чём братец Хуа все эти дни печётся.
— Я спросил — ты и отвечай! Не виляй! — смутившись, наигранно строго потребовал Хуанянь.
— Хочешь услышать правду, братец Хуа?
— Естественно.
Ду Юньсэ протянул руку, осторожно смахнув пару выбившихся прядей с аккуратного носика Хуаняня, и едва ощутимо коснулся подушечкой пальца его лба — прямо между бровей.
Алая родинка беременности пылала, точно крошечный язычок пламени. И от этого мимолетного прикосновения жаром обдало самое сердце.
— Я буду первым. Стану юаньаньшоу. Не сомневайся.
Цю Хуанянь обомлел, даже не обратив внимания на некоторую дерзость его жеста.
На людях Ду Юньсэ всегда держался кротко, сдержанно и невозмутимо. Но произнося эти слова, он явил такую нерастраченную юношескую пылкость и уверенность, что показался подобен обнаженному клинку, сверкающему ледяным блеском.
Сердце Хуаняня в то же мгновение забилось подобно боевому барабану.
«Чем больше я его узнаю, тем сильнее он завораживает мою душу...»
Цю Хуанянь тихонько перевёл дыхание. Его судорожный выдох дрожал от охватившего его волнения и захлестнувшего чувства:
— Ду Юньсэ, я...
«Я хочу поцеловать тебя».
Но слова застряли в горле. Хуанянь стремительно уткнулся лицом в подушку, выставив наружу лишь пылающие, пунцовые кончики ушей.
«Это же древность! Сдержись, это древний мир!»
Над самым ухом раздался тихий, бархатный смех Юньсэ. Этот звук, схожий с журчанием весеннего ручья, пробивающегося сквозь скалы, окончательно смешал все мысли Хуаняня.
— Хуанянь... — едва слышно вздохнул Ду Юньсэ.
Его пальцы осторожно обвили тонкую, белую шею юноши, чувствуя, как под кожей бешено пульсирует живая кровь и трепещет смущенное сердце.
Чуть сжав ладонь, Юньсэ ощутил, как Хуаняня опять охватила мелкая дрожь.
Наклонившись к самому уху, он прошептал несколько слов, темный взор его искрился глубоким чувством. Затем, преодолев себя, он неохотно убрал руку:
— До рассвета еще далеко. Не изводи себя тревогами, братец Хуа, поспи еще немного.
Больше он не позволял себе лишнего и ровно лег обратно.
Цю Хуанянь так и замер, уткнувшись носом в подушку, словно страус. Лишь спустя долгое время, убедившись, что со стороны Юньсэ не доносится ни звука, он медленно обмяк.
Но фраза, робко прошептанная Юньсэ на ухо, продолжала непрестанно звенеть в его голове:
«Ты мне люб».
Хуанянь одеревенело повернулся на другой бок, спиной к Ду Юньсэ, а про себя заходился от неистового, оглушительного крика.
«Чёрт возьми! Я, человек из XXI века, уступил древнему юноше в смелости!»
Ду Юньсэ в темноте смотрел на его сгорбленную спину, и уголки его губ тронула едва заметная улыбка.
«Эх, братец Хуа... Слишком уж ты стыдлив».
***
Едва наутро рассвело, Цю Хуанянь поднялся с постели. Чжэн Июань из главного двора, услышав шорох, подошла к калитке меж двориками и с улыбкой заметила:
— Ой, взгляни-ка на себя: синяки под глазами! Эх, молодость, молодость...
— Да что там братец Хуа! — подхватил Шу Хуацай. — Я и сам всю ночь из-за этих итогов крутился, толком не заснул.
Цю Хуанянь помялся, стесняясь признаться в истинной причине своей бессонницы, а потому просто кивнул, позволяя списать тёмные круги под глазами на волнение перед оглашением результатов.
С приходом тётушек Данян и Эннян в усадьбе Шу стало оживленнее, очаг на кухне больше не остывал. С утра пораньше тётушка Данян настряпала завтрак и позвала всех в главный двор за общий стол.
— Списки вывесят аккурат в час Змеи! День предстоит хлопотный, так что живо садитесь есть!
Кулинарный талант тётушки Данян был поистине мастерским: обыкновенная домашняя стряпня под её руками превращалась в деликатесы. Даже простые пирожки да кашу она подала изящно оформленными. Все собравшиеся уплетали за обе щеки.
— У ворот Гунъюаня нынче яблоку негде будет упасть, — проговорил Шу Хуацай между кусками. — Я уже отправил Шу У пораньше разузнать обстановку, так что молодому господину Ду да братцу Хуа в этой толкотне толкаться незачем.
Цю Хуанянь хотел было возразить, но Ду Юньсэ опередил его, с готовностью согласившись:
— Лица на тебе нет. Подкрепись да иди приляг. — Ду Юньсэ подложил в пиалу Хуаняня хрустящую жареную рыбёшку. К рисовой каше такое подспорье подходило идеально.
— И впрямь, братец Хуа совсем осунулся, — подхватила тётушка Эннян. — Поешь — и марш отсыпаться!
Хуанянь невольно тронул свои щеки. Проснувшись утром, он и вправду чувствовал тяжесть в голове и полную разбитость во всем теле.
Покончив с трапезой, Юньсэ велел Хуаняню возвращаться на кан, а сам устроился у окна с книгой.
Но сон не шел. Цю Хуанянь каждые несколько минут порывался спросить, который час. Видя его метания, Ду Юньсэ прихватил свиток и присел на край кана.
— Не спится мне, ну хоть режь... — смущенно пробормотал Хуанянь, встретившись с его строгим, непреклонным взглядом.
Ду Юньсэ тихо вздохнул, протянул руку и мягко прикрыл ладонью глаза Хуаняня, заслоняя свет, льющийся из окна.
— Давай-ка я почитаю тебе, братец Хуа?
Цю Хуанянь лишь неопределённо кивнул, уже теряя нить мыслей. Ду Юньсэ развернул заранее приготовленную книгу с путевыми заметками и заговорил низким, бархатистым голосом.
Голос Юньсэ звучал мягко и убаюкивающе — мелодичный, с глуховатой магнитной хрипотцой, он завораживал куда сильнее любых аудиозаписей, которые Хуанянь слушал в прошлой жизни. Слушая неспешные описания далеких гор, чистых рек и людских судеб, юноша постепенно погрузился в полудрёму. Напряжение вытекало из него капля за каплей, даря долгожданный покой.
Сколько прошло времени, Хуанянь не знал, как вдруг до него донёсся звонкий, взволнованный голос Шу У.
Сна как не бывало — юноша вздрогнул и мгновенно распахнул глаза. Тем временем Шу У уже влетел с главного двора во флигель.
— Поздравляю, молодой господин Ду! Поздравляю почтенного сюцая! — вопил он от восторга, созывая всех обитателей дома. — Молодой господин Ду занял первое место в списке префектуры Сянпин! Он — юаньаньшоу!
— На улице только и разговоров, что Ду-господин собрал «сяо сань юань»!
Сердце Хуаняня заколотилось от радости. Он порывисто дёрнулся, намереваясь подняться с кана, но едва вскинул голову, как мир перед глазами мгновенно заволокло непроглядной тьмой, а силы разом вытекли из тела.
Теряя сознание, юноша успел лишь услышать исполненный отчаяния и страха крик Ду Юньсэ да ощутить, как его подхватывают сильные, тёплые руки:
— Хуанянь!
***
Очнулся Цю Хуанянь от терпкой, въедливой горечи отвара. Разум ещё толком не вернулся, а в ушах уже зазвенели тревожные, перебивающие друг друга голоса:
— Очнулся! Очнулся!
— Братец Хуа пришёл в себя!
Хуанянь с трудом разомкнул тяжёлые веки и почувствовал, что кто-то сжимает его ладонь — да с такой отчаянной силой, будто пытался удержать уходящую жизнь.
Едва шевеля пересохшими губами, юноша еле слышно выдохнул:
— Больно...
Ду Юньсэ вздрогнул и тут же ослабил хватку. Покрасневшими, воспалёнными глазами он всматривался в его лицо, бережно утирая выступавшую на лбу холодную испарину:
— Братец Хуа, я...
Голос его пресёкся от глубокой, гложущей вины.
В висках у Хуаняня отсчитывала удары глухая боль. Поняв, что всё ещё лежит на кане, а подле толпятся сёстры Хуан и чета Шу, он слабо спросил:
— Что со мной?.. Долго я был без памяти?
— И часу не прошло, — ответил сухой, незнакомый стариковский голос. — Тело немощное, ухода нет, а тут от великой радости да великого волнения вспыхнул внутренний жар — вот сердце и не выдержало.
Ду Юньсэ осторожно приподнял Хуаняня, позволяя ему откинуться себе на грудь. Так юноше и впрямь стало чуточку легче.
Говорившим оказался старец лет семидесяти на вид — абсолютно седой, с длинной бородой, скрывавшей нижнюю часть лица, но с удивительно цепким, проницательным взглядом. В пальцах он сжимал тонкую серебряную иглу.
Хуанянь сразу догадался, что перед ним лекарь. Однако от холодного блеска иглы и острого, насквозь видящего взора старика ему невольно стало неуютно.
Ду Юньсэ нежно отвёл прядь волос с его лица и тихо объяснил:
— Братец Хуа, перед тобой почтенный господин Гу. Прежде он служил при дворе целителем, а выйдя на покой, открыл лекарню здесь, в Сянпине. Ты лишился чувств так внезапно... Его сын ушёл на вызов, поэтому мне пришлось вымолить самого старца прийти к тебе.
Старый лекарь Гу лишь хмыкнул:
— Кабы твой наставник в своё время не замолвил за меня доброе слово перед Его Величеством, едва ли я вернулся бы в родные края. Так что считай — отдаю старый долг.
Хуанянь хотел было поклониться в знак благодарности, но старик лишь досадливо отмахнулся:
— Набирайся сил. С экой телесной слабостью даже в богатом доме не каждый выживет — кругом одни снадобья да отвары нужны. А ты в крестьянской семье вырос — и поди ж ты, до сих пор цел.
Сердце Хуаняня ёкнуло:
— Почтенный... а что на самом деле с моим здоровьем?
Из воспоминаний прежнего хозяина тела юноша помнил: тот пострадал ещё в материнской утробе. Затем следовала нищая, холодная жизнь у родни — постоянная брань, побои и полуголодное существование. Прежний Цю Хуанянь стопою уже стоял в могиле, удерживаемый на этом свете лишь неимоверным упрямством.
Лишь попав в деревню семьи Ду, когда его выкупила вдова Ли, он смог нормально есть, высыпаться и не надрываться на тяжёлых работах. Тело немного окрепло, но так и осталось болезненным и чахлым.
После переселения Хуанянь решил, что организм пошёл на поправку: пусть сил было немного и усталость подступала быстро, но голова больше не кружилась на ровном месте. Он счёл это приятным «бонусом» от переселения — наравне с быстрым заживлением порезов.
Но внезапный обморок и слова лекаря Гу разрушили эту иллюзию.
Поглаживая седую бороду, старый лекарь произнёс:
— Врождённый изъян у тебя, да и в детстве вдоволь не кормили. По всем законам природы ты должен был угаснуть, едва перешагнув двадцатилетний рубеж.
— К счастью, за последний год с тобой приключилось некое чудо — точно ты принял чудодейственное снадобье, и тело твоё на время напиталось силой. Вот только действие этого «чуда» истощилось. Истоки твоей жизненной силы по-прежнему пусты. Внешне ты выглядишь сносно, но нутро твоё угасает. Если не беречься и не выхаживать себя — долго не проживёшь.
Хуанянь обомлел от такой точности. В самом деле: разве само переселение душ не стало тем самым «чудодейственным снадобьем»? Жаль только, он принял временное облегчение симптомов за полное исцеление.
Прищурившись, Хуанянь состряпал нехитрую легенду:
— Однажды я заблудился в дальних горах... Голод был нестерпимый, и тут я наткнулся на одинокий корень женьшеня. Выкопал да съел целиком. А после сколько ни искал то место — так и не нашёл. Должно быть, тот женьшень и был снадобьем, о котором вы говорите?
Лекарь Гу лишь усмехнулся в усы, не став ни верить, ни опровергать его байку.
Услышав про «двадцатилетний рубеж» и «угрозу жизни», Ду Юньсэ сжал Хуаняня в объятиях с такой силой, что юноше стало трудно дышать.
— Ну что ты, не надо... — Хуанянь похлопал его по руке, пытаясь успокоить. — Лекарь же сказал: если правильно ухаживать за собой, всё будет хорошо.
Но лекарь Гу не спешил дарить им ложные надежды:
— Правильный уход лишь даёт надежду. Да только выходить тебя — дело неимоверно дорогое, не каждому роду по карману.
Потом старик окинул взглядом собравшихся:
— Выйдите-ка все. Мне нужно поговорить с ним наедине.
Когда сёстры Хуан и чета Шу покинули флигель, старый Гу посмотрел на Ду Юньсэ:
— А ты почему остался?
Юноша встретил его взгляд прямо и твёрдо:
— Братец Хуа — мой супруг. Я останусь и выслушаю всё до последнего слова.
Переведя взгляд на Хуаняня, старик ждал ответа. Юноша тихо кашлянул:
— Говорите при нём, почтенный.
Старый Гу со вздохом покачал головой:
— Коли ты сам так решил — перечить не стану.
— Знаю я, что не в женьшене дело, да расспрашивать не стану. Врачебный долг — помогать болящим; коль то чудо пошло тебе во благо, к чему мне рыться в чужих тайнах? Ответь лишь на один вопрос: может ли кто ещё сподобиться такого чуда?
Хуанянь со всей серьёзностью ответил:
— Мне просто невероятно повезло. На всю династию Юй второго такого случая быть не может.
И то была чистая правда: совпадение, когда два человека из разных миров с одинаковыми именами и внешностью одновременно оказываются на грани смерти, запускающее переселение — случай один на миллиард, повторить который невозможно.
Лекарь Гу вздохнул — с досадой, но и с облегчением:
— Пусть эти слова останутся меж нами троими. Ни гу-гу наружу, иначе не избежать беды.
Ду Юньсэ мгновенно кивнул и тут же с жаром спросил:
— Почтенный Гу, заклинаю вас, скажите: как именно нужно выхаживать братца Хуа?
— Дело это не одного дня, — ответил старец. — Силы придётся собирать по крупицам годами. Во-первых, никакого надрыва и тяжёлой работы. Во-вторых, никаких печалей и кручины в сердце. А в-третьих... придётся с ног до головы обкладывать его редчайшими и драгоценными снадобьями.
Хуанянь не удержался:
— Насколько драгоценными?
— Самыми дорогостоящими, какие только отыщутся в Поднебесной. Предела тут нет.
—...
Старый лекарь Гу перевёл пристальный взгляд на Ду Юньсэ и произнёс со значением:
— Благодаря твоему наставнику я ведаю, на что ты способен. Да и сам я немало лет провёл в императорском дворце и про вещи, о которых вслух не говорят, всё прекрасно понимаю. С твоим будущим я не опасаюсь, что ты не сможешь достать этих драгоценностей — и в том великое счастье твоего маленького муженька.
Он сделал паузу, и голос его прозвучал тихо, но весомо:
— Но, быть может... в том же кроется и его великое несчастье.
http://bllate.org/book/15363/1411499
Готово:
Сюжет и так был довольно предсказуем, а теперь все только будут, что суетиться вокруг гг и жалеть, какой он несчастный.🙄
Я сильно разочарована!😮💨