***
Урок стрельбы из лука, назначенный на вторую половину дня, проходил на плацу за академией. Впрочем, местную «гору» назвать горой язык бы не повернулся — все строения академии размещались на обширном пологом склоне. В самом низу возвышались учебные корпуса, за ними ютились столовая и спальные покои. По обе стороны тянулись тенистые аллеи плакучих ив: одна вела к тренировочному плацу, а другая — к резным беседкам, именовавшимся Кабинетом для игры на цине.
Занятия там проходили прямо под открытым небом. В погожие дни здесь преподавали ритуал и музыку: наставник восседал в беседке, касаясь струн цина, а ученики расположились на траве с инструментами в руках. В зависимости от времени года здесь же обучали искусству чайной церемонии, правилам приветствия и чинопочитания.
Гу Чжао поступил с опозданием, оттого на уроке Четырёх Искусств оказался впервые. Сегодняшнее послеполуденное расписание открывала стрельба из лука, а за ней следовала арифметика. Едва на колокольне прозвучал первый удар, ученики класса Пинцзя нехотя поднялись со своих мест и потянулись на плац готовиться к занятию.
Ученические халаты отличались широкими рукавами, а потому для стрельбы требовались особые кожаные наручи. Гу Чжао толком не знал, как их назвать: плотные повязки из сыромятной кожи, перетянутые по краям шнурами, стягивали ткань у запястий. Отчего им не выдавали отдельную удобную одежду для упражнений? Да просто не было нужды. Конфуцианцы династии Дали не слишком жаловали ратное дело, считая стрельбу скорее данью традиции, а потому обходились чем придется. В Академии Цинпин за десятидневку удавалось выкроить от силы пару уроков лука.
Гу Чжао ловко утянул левый рукав, но с правым возникла заминка: обернув ремень пару раз вокруг запястья, он без долгих раздумий впился зубами в конец шнура, пытаясь затянуть узел.
Даже привыкший вести себя напролом Чжэн Хуэй, увидав такое непотребство, поморщился:
— Брат Чжао, давай-ка я завяжу. Ты чего это совсем о приличиях забыл?
— Мужику ли печься о таких пустяках? — поддел приятеля Гу Чжао, однако руку охотно протянул. — Заранее благодарен за помощь, брат Чжэн.
Чжэн Хуэй хохотнул и в два счёта укротил строптивые завязки. Обернувшись, он заметил, что Янь Цзиньсинь точно так же мучается, пытаясь сладить с наручем одной рукой.
— Всё равно ещё свои не затянул, давайте и тебе помогу! А вы уж потом мне отплатите.
— Пусть брат Янь помогает, — предложил Гу Чжао.
Янь Цзиньсинь сдержанно кивнул в знак согласия.
Когда над плацем проплыл второй колокольный звон, наставник по стрельбе велел школярам размять суставы и сделать пару кругов для разогрева. Затем показал, как правильно натягивать тетиву, выцеливать мишень и выпускать стрелу. Закончив с наставлениями, он разбил учеников на пять отрядов и велел по очереди браться за луки.
Самый простенький академический лук стоил не меньше восемнадцати лянов серебра. Да и мало купить — за оружием требовался постоянный уход: натирать тетиву канифолью, смазывать рукоять маслом... Вместе со стрелами набиралось добрых два десятка лянов. А уж коль выучился стрелять, надобно и коня завести — ведь какая стрельба без скачек да охоты? За обычную рабочую лошадёнку на рынке просили от тринадцати до пятнадцати лянов, а цена на породистых скакунов и вовсе уходила в небеса, ограничиваясь лишь спесью да кошельком знати.
Словом, стрельба из лука в нынешние времена оставалась забавой исключительно для зажиточных землевладельцев.
В классе Пинцзя лишь трое прежде держали в руках лук и умели держаться в седле — и Чжэн Хуэй входил в их число.
— Ого, да ты у нас заправский воин! — Гу Чжао шутливо ткнул его кулаком в плечо.
Чжэн Хуэй тут же принялся оправдываться:
— Да брось ты! Конь у нас самый обычный, водовозный, а лук ещё деду принадлежал. Как дед подался в торговлю, так оружие и висело на стене без дела. Я мелким пацаном тайком его сдёрнул поглазеть, так отец мне все ладони розгами отходил!
Остальные двое, знавшие толк в стрельбе, происходили из таких же семей.
Все они были сыновьями разбогатевших лавочников да мелких помещиков; настоящей аристократии в Академии Цинпин не водилось. В столице знатные отпрыски, быть может, и посещали государственные училища, но в провинциях сиятельные кланы предпочитали нанимать личных учителей, презирая казенные заведения.
Настал черёд практических занятий. Гу Чжао попытался натянуть тетиву, как показывал наставник, но сумел лишь с трудом согнуть плечи лука. Чжэн Хуэй под боком с ходу принял идеальную стойку. Что до Янь Цзиньсиня, то силищей тот обижен не был, однако, как и Гу Чжао, впервые держал в руках подобное оружие и с непривычки не мог совладать со снарядом.
Лишь после того как учитель лично скорректировал хват и положение локтей, оба смогли натянуть тетиву.
Учебный лук был силой в три ши — оружие довольно легкое. Для ребятишек изготавливали луки в один ши, взрослые дюжие мужики свободно работали с шестью ши, а согнуть девять ши могли лишь сказочные богатыри.
Урок длился около полутора часов, и под конец Гу Чжао едва чувствовал руки.
— Эх... Будто весь день в поле пшеницу жал, а наутро встать не можешь, — со вздохом протянул Гу Чжао, с трудом опустившись на своё место в классе.
— Ты чего, и жнецом успел побывать? — вытаращился на него Чжэн Хуэй.
— Я же деревенский, куда деваться? Землю пахать да урожай собирать — дело привычное, — совершенно свободно отозвался Гу Чжао.
Янь Цзиньсинь пристально уставился на него. Почувствовав спиной этот тяжёлый взгляд, Гу Чжао обернулся:
— Брат Янь, что-то не так?
— Ничего, — буркнул тот и отвёл глаза.
Гу Чжао приставать с расспросами не стал, лишь принялся разминать затекшие мышцы.
Вторым уроком шла арифметика. Вот уж где над Гу Чжао засиял яркий ореол превосходства! Закалка технаря дала о себе знать во всей красе.
Едва наставник покинул класс, Чжэн Хуэй вскочил со своего места и подбежал к его столу:
— Брат Чжао, да ты в счёте просто бог! Как ты это делаешь?! Я только условие дочитать успел, а ты уже ответ выдал! Ну ты и шустрый!
"Я понимаю, что ты хвалишь, но звучит как-то двусмысленно..."
Гу Чжао решил не искать подвоха и счесть это искренним восхищением его скоростью. Убирая свитки в сумку, он с довольным видом задрал нос:
— Можешь звать меня юным гением математики. Я не против.
— Ха-ха, юный гений математики! — охотно подхватил Чжэн Хуэй. Гу Чжао нравился ему всё больше: не злопамятен, прям, остёр на язык и без спеси. Самый что ни на есть отличный парень!
— Мы вроде в книжную лавку собирались? Идём, — Гу Чжао накинул ремень сумки на здоровое плечо и обернулся к Янь Цзиньсиню: — Брат Янь, ты с нами?
Тот качнул головой:
— Воздержусь. Нужно повторить пройденное.
— Тогда до завтра.
— До завтра, — сдержанно попрощался Янь Цзиньсинь.
Покинув академический городок, Гу Чжао и Чжэн Хуэй направились к книжным рядам. Всю дорогу болтал в основном Чжэн Хуэй, беспрестанно возвращаясь к уроку арифметики. Задачки вроде классической «про кур и кроликов в одной клетке» давались ему с трудом, и Гу Чжао пришлось на пальцах объяснять ход решения пару раз.
— Не зря назвался гением! — Чжэн Хуэй всплеснул руками.
Гу Чжао лишь усмехнулся, охотно принимая прозвище.
В лавке, благодаря тому что Чжэн Хуэй был постоянным покупателем и сорил медяками, Гу Чжао удалось беззастенчиво «примазаться» к щедрому клиенту и устроиться с книжкой в уголке абсолютно бесплатно.
Хозяин лавки и приказчик отлично помнили Гу Чжао. Увидев его снова, приказчик ткнул пальцем:
— О, да это же тот нищ...
— Неслыханная дерзость! — тут же осадил его хозяин.
Нынче юноша был облачён в форменный халат Академии Цинпин! Раньше он приходил перед экзаменами простым смертным, а теперь, за какой-то короткий срок, выбился в почтенные сюцаи!
Гу Чжао вежливо сложил руки в приветствии:
— Снова здравствуйте! Почтение вам, почтенный хозяин, и тебе, любезный.
— Приветствую вас, уважаемый сюцай Гу, — поклонился лавочник.
Приказчик лишь проглотил язык: «Надо же, нищий школяр и впрямь выбился в люди! Теперь с ним шутки плохи».
— Мне бы бумаги, самой простой и дешёвой, — обратился к приказчику Гу Чжао.
Тот мысленно завел глаза к небу: «Сколько титулов ни давай, а нищету из нутра не вытравишь». Впрочем, вслух промолчал, торопливо достал стопку и спросил, не нужно ли разрезать листы.
— Не стоит, сам дома разрежу, — отмахнулся Гу Чжао. — Оставь пока здесь, перед уходом расплачусь и заберу.
— Как прикажете, господин сюцай!
Пока они сговаривались, Чжэн Хуэй уже вовсю листал любовные романы, выбирая чтиво на вечер. Помня, что этот молодой господин денег не жалеет и без покупки не уходит, приказчик подскочил к нему с наисладчайшей ухмылкой, расхваливая свежую книжонку: мол, в самой столице раскупают как горячие пирожки!
Настоящий бестселлер!
Однако Чжэн Хуэй лишь скривился:
— Дрянь какая-то. Другое есть?
— Господин сюцай, всё лучшее — аккурат на этой полке! — засуетился слуга.
— Ладно, сам разберусь, — буркнул Чжэн Хуэй и принялся методично перебирать тома.
Гу Чжао тем временем углубился в изучение «учебного раздела», пока в самом дальнем углу не наткнулся на стопку «Дибао» — официальных ведомостей управы Нинпина.
Надо же, и такое продают!
Он взял печатные листы и принялся перелистывать. В стопке собрались выпуски за последние три года — с десяток выпусков. На первых страницах печатали высочайшие указы из столицы, а следом шли местные новости. В ведомости за прошлую декаду Гу Чжао как раз наткнулся на заметку о производстве удобрений: управа предписывала волостям и деревням оказывать содействие в их внедрении.
Местный вестник выходил не так регулярно, как современные газеты, а по мере накопления вестей. Канцелярия собирала указы и, когда выпадала свободная минутка, выпускала очередной номер.
Гу Чжао с интересом перелистывал страницы. Чжэн Хуэй вытянул шею, мазнул взглядом по печатным строчкам и разочарованно фыркнул:
— И что ты нашёл в этом дибао?
С этими словами он уткнулся обратно в свой любовный роман — вот уж где разворачивались настоящие страсти!
Они пробыли в лавке около часа. Чжэн Хуэй в конце концов выбрал роман, от которого просто не мог оторваться, выложив за него целую ляновую монету серебром. Гу Чжао же тем временем совершенно беззастенчиво «проштудировал» на шару несколько учебных пособий. Собравшись уходить, он обратился к приказчику:
— Скажи, любезный, а дибао нельзя ли взять почитаться? И сколько ты за них попросишь?
— Никаких денег не надо, уважаемый сюцай Гу! — вмешался хозяин лавки, добродушно улыбаясь. — Забирайте, коль есть охота. Почитаете — через пару дней занесёте обратно.
Эта бумага всё равно ничего не стоила и лишь пылилась в дальнем углу без всякой пользы.
— В таком случае искренне благодарю! — Гу Чжао отсыпал медяков за бумагу для письма и вместе с Чжэн Хуэем вышел на улицу.
Закат уже догорал, окрашивая небеса в багровые тона. Чжэн Хуэй успел прочесть заглавные главы прямо в лавке и теперь сгорал от нетерпения узнавать продолжение.
— Чжао-ди, я побегу! До завтра! — торопливо выпалил он.
— До завтра!
Чжэн Хуэй сделал несколько широких шагов, но вдруг спохватился и подбежал обратно:
— Экая у меня дырявая голова! Чуть не забыл отдать! — Он выудил из своего книжного ранца пухлый том в тёмном переплёте с надписью: «Сборник стихов Бессмертного Журавля».
Взяв книгу, Гу Чжао сразу заподозрил неладное: уж больно увесистым казался этот сборник поэзии.
— Я же говорил, что ни один наставник ничего не заметит! — победоносно ухмыльнулся Чжэн Хуэй.
Гу Чжао раскрыл фолиант и невольно хмыкнул: под изысканной обложкой классической поэзии скрывался тот самый бульварный романчик, что Чжэн Хуэй прикупил еще в обед. Вот, значит, о каком «надежном способе» обвести учителя вокруг пальца тот толковал!
Обернуть роман в обложку от учебника — этот трюк школяров оставался неизменным во все времена.
— Понял тебя. Давай, беги скорее, — Гу Чжао забрал книжку и помахал ему рукой.
Чжэн Хуэй не совсем понял, что за странные словечки произнёс приятель, но задумываться не стал. Помахав в ответ, он прибавил шагу, устремляясь домой к своему новому чтиву.
Гу Чжао миновал тихий переулок и подошёл к родному дому. Деревянная калитка оказалась не заперта. Толкнув её с легким скрипом, он ещё не успел переступить порог, как завел жалобную песню:
— Чжоучжоу~ Жена моя~
Ли Чжоучжоу, поджидавший мужа, как раз хлопотал на кухне. Услышав скрип ворот, он тут же выбежал во двор. На его лице сама собой расцвела теплая, ласковая улыбка. Поспешив навстречу Гу Чжао, чтобы забрать ранец, он спросил:
— Что случилось, сянгун?
— Чжоучжоу, жена моя, у меня руки болят~ — Гу Чжао, включив режим капризного дитяти, передал сумку супругу и продемонстрировал затекшую руку, с готовностью капризничая: — Нам сегодня устраивали стрельбу из лука! Заставили натягивать тугой лук в три ши! У меня плечо так затекло и ноет, что я даже руку поднять не могу!
Улыбка мгновенно сошла с лица Ли Чжоучжоу, сменившись тревогой.
" Неужто он жилы надрвал, натягивая тетиву? Насколько всё плохо?"
— Поможет только если жена меня поцелует, — с несчастным видом добавил Гу Чжао.
Сердце Ли Чжоучжоу немного отлегло. Поняв, что муж просто дурачится и никакой страшной травмы нет, он всё же почувствовал нежную жалость. Заперев калитку, он заново подхватил ранец и повёл Гу Чжао в дом:
— Давай-ка я погляжу.
— Целуй давай~
Ли Чжоучжоу был совершенно бессилен перед ребячеством мужа. Наклонившись, он кротко коснулся губами его щеки. Гу Чжао тут же расцвёл в довольной ухмылке:
— Ну вот, сразу всё прошло!
— Сянгун! — вспыхнул Ли Чжоучжоу.
Видя перед собой абсолютно невинную физиономию супруга, Ли Чжоучжоу не смог промолвить ни слова попрёка. С заботой закатав рукав его халата, он осмотрел руку: кожа была белой и гладкой, без малейшего следа ушиба или растяжения.
Гу Чжао немедленно прильнул ближе, заискивающе заглядывая в глаза:
— Я же говорил, просто мышцы забились. Но если тебе меня хоть немного жалко... после ужина сделаешь всё, что я попрошу, ладно?
Ли Чжоучжоу густо покраснел. На дворе стоял день, да и после ужина сумерки сгустятся ещё нескоро. Как же он... это...
— Х-хорошо... — едва слышно прошептал он, будто пискнула мошка.
Гу Чжао замер. Глядя на залитое краской лицо супруга, он мгновенно осознал, что именно вообразил себе его милый Чжоучжоу.
"Может, и впрямь отложить учебу на завтра?" — на мгновение засомневался Гу Чжао.
Пока он боролся с искушением, Ли Чжоучжоу, сгорая от смущения, пролепетал что-то про закипающий обед и поспешно сбежал на кухню — хоть немного остыть.
День всё ещё длился. В середине пятого месяца вечерело поздно.
Собравшись с мыслями, Гу Чжао прошел в жилые покои. Скинув ученический халат, он облачился в лёгкую домашнюю рубаху, сшитую руками мужа, и распахнул окно, впуская внутрь мягкий вечерний свет. Затем достал самодельные учебные пособия, над которыми трудился всю последнюю неделю: «Учебник для Чжоучжоу» и «Тетрадь для упражнений».
Тетрадь предназначалась для прописи — по образцу детских прописей для начинающих. Гу Чжао принялся нарезать бумагу на небольшие аккуратные листы, удобные для обводки иероглифов. Для первых шагов он также приготовил свой старый черновик: изрезанные с одной стороны листы вполне годились для тренировки на обороте.
Едва он закончил приготовление канцелярских принадлежностей, со двора донесся голос Чжоучжоу, зовущий к столу.
Гу Чжао сладко потянулся:
— Иду!
Отложив кисть, он вышел на крыльцо. На деревянной подставке уже стоял таз с чистой, студёной водой — Чжоучжоу приготовил её заранее. Ополоснув руки, Гу Чжао помог принести кушанья из кухни, и они уселись за трапезу.
На столе паровали жареные огурцы с яйцом и сочные ломтики свинины с луком.
— Объедение!
Вот почему Гу Чжао отказывался тратить медяки на пресную стряпню в академической столовой. Зачем переплачивать за невкусную еду, когда можно сэкономить и вечером насладиться настоящим пиршеством дома? Тем более что его Чжоучжоу готовил просто восхитительно.
— Ешь не торопясь, сянгун, — тихо проговорил Ли Чжоучжоу, аккуратно отправляя кусочек в рот.
Заметив смущение супруга, Гу Чжао снова не удержался от подначки:
— Медлить тоже не дело. Вот стемнеет совсем, я перестану видеть моего Чжоучжоу и случайно прикоснусь не туда, куда следует...
— Сянгун! — Ли Чжоучжоу чуть не подавился от стыда, вспыхнув до кончиков ушей.
Гу Чжао состроил самую ангельскую мину:
— Что такое, Чжоучжоу~?
— Н-ничего...
Ужин вышел на редкость аппетитным. Гу Чжао подкладывал в пиалу мужа лучшие ломтики мяса и пышные куски яичницы, приговаривая:
— Тебе позже предстоит нелёгкий труд, силы понадобятся. Поешь получше, подкрепись!
Ли Чжоучжоу почти уткнулся носом в пиалу с рисом, не смея поднять глаз.
Закончив трапезу, Ли Чжоучжоу собрал посуду и отправился мыть её. Грязную воду он слил в ведро и вынес за ворота, чтобы выплеснуть в сточную канаву, тянувшуюся вдоль внешней стены. Так поступали все жители переулка. Что до нечистот из отхожих мест, то за ними раз в две недели приезжали специальные золотари.
Прибрав на кухне до идеального блеска и расставив утварь по местам, Ли Чжоучжоу подбросил в печь пару поленьев, чтобы грелась вода. Пока они с мужем «закончат свои дела», вода как раз закипит — можно будет умыться.
От этой мысли уши Ли Чжоучжоу снова вспыхнули. Заперев ворота, он вошел в дом.
— Что-то темнеет уже, глаза испортим. Давай масляную лампу зажжём, — предложил Гу Чжао.
Ли Чжоучжоу замёрз на месте, не зная, куда девать руки. Ещё и лампу зажигать?..
Но послушные пальцы сами взяли трутницу: он запалил фитилек и поднёс лампаду к столу. Гу Чжао забрал светлицу, поставил на край столешницы и с улыбкой усадил своего деревянного от смущения мужа на табурет.
— Ну, можно начинать!
— А? — Ли Чжоучжоу растерянно моргнул. Почему они сидят за письменным столом? И окно открыто...
— Ты ведь обещал исполнить любое моё желание сегодня, верно? — напомнил Гу Чжао.
Ли Чжоучжоу сидел не шелохнувшись, с пунцовыми ушами, и лишь чинно, замедленно кивнул, вытолкнув из себя тихое «угу».
Гу Чжао еле сдерживал смех. Тянясь за учебником, он словно ненароком задел пальцем пылающую мочку уха Чжоучжоу, после чего чинно откашлялся:
— Итак, в первый день наших занятий в «Школе Чжоучжоу» урок продлится полчаса.
— А?.. — Ли Чжоучжоу уставился на него, хлопая глазами.
Гу Чжао не выдержал: подавшись вперёд, он заключил супруга в объятия и нежно поцеловал в лоб. Оставив шутливый тон, он тепло произнёс:
— Я буду учить тебя грамоте, Чжоучжоу. — И тут же добавил с наигранной мольбой: — И ты не смеешь отказываться! Мы же договорились! Я целую неделю писал этот учебник, готовил тетради и прописи... Ну Чжоучжоу, милый мой...
Он выглядел так, будто готов был упасть на колени и канючить до победного.
До Ли Чжоучжоу наконец дошёл смысл происходящего. Волна стыда за собственную глупую ошибку накрыла его с головой — хотелось сквозь землю провалиться! Но видя, что муж вовсе не собирается насмехаться над его заблуждением, а действительно подготовил уроки и искренне просит его учиться, Ли Чжоучжоу пересилил смущение и поспешно кивнул:
— Хорошо, хорошо! Буду учиться.
— Вот и отлично! Ученик Чжоучжоу, объявляю урок открытым! — Гу Чжао мгновенно напустил на себя вид строгого наставника. — За примерное поведение ученику Чжоучжоу полагается награда: ты сам можешь выбрать, какие иероглифы мы выучим первыми. Два иероглифа имени «Гу Чжао» или три иероглифа «Ли Чжоучжоу»?
— Имя сянгуна! — не раздумывая откликнулся Ли Чжоучжоу.
Гу Чжао открыл тетрадь на знаке «Чжао». Иероглиф был простым — самое то, чтобы дать ученику уверенность в своих силах.
Разумеется, первым делом пришлось учить Ли Чжоучжоу правильно держать кисть, держать на весу запястье и вести черту за чертой. На первых порах линии на листе получались кривыми и дрожащими. Видя это, Гу Чжао встал за спиной мужа и накрыл его пальцы своей ладонью, направляя движения.
Когда рука Чжоучжоу немного освоилась, Гу Чжао предложил:
— Теперь попробуй сам.
Едва пальцы мужа разжались, кисть в руке Ли Чжоучжоу задрожала. Иероглиф вышел огромным, неуклюжим и занял едва ли не полстраницы — куда крупнее аккуратных знаков Гу Чжао.
— Это уже использованная бумага, так что тренируйся и не переживай о расточительстве, — предвосхищая мысли мужа, ласково пояснил Гу Чжао.
Ли Чжоучжоу успокоился и с усердием вернулся к делу.
Когда тот испещрил иероглифами с десяток черновиков, Гу Чжао разложил перед ним пропись для обводки. Сначала он вновь накрыл ладонь супруга своей рукой, вырисовывая знак вместе с ним, а затем позволил вести кисть самостоятельно, не торопя.
На один только иероглиф «Чжао» у Ли Чжоучжоу ушло полчаса. За окном уже сгущались плотные сумерки.
— На сегодня хватит, — мягко остановил его Гу Чжао. — Ты большой молодец, Чжоучжоу! Уже умеешь писать моё имя. А завтра я научу тебя писать мою фамилию — «Гу».
В учении спешка — плохой помощник.
Ли Чжоучжоу отложил кисть и невольно поморщился: запястье совсем одеревенело. Казалось бы, невесомая палочка, а продержишь с непривычки полчаса — и рука отнимается. "Сянгун ведь пишет с самого утра и до полудня, — сочувственно подумал он. — Как же, должно быть, он устаёт!"
Умывшись и приготовясь ко сну, супруги улеглись в постель и принялись заботливо разминать друг другу затекшие кисти.
Изначально Гу Чжао планировал почитать мужу вслух тот самый романчик, что ссудил Чжэн Хуэй под видом сборника поэзии. Пока Чжоучжоу ходил за водой для умывания, Гу Чжао пролистал несколько страниц и тут же с досадой захлопнул книжонку.
Завязка была банальнее некуда: бедный школяр отправляется в столицу на экзамены и в храме случайно сталкивается с юной барышней из знатного рода. Вспыхивает любовь с первого взгляда. Не в силах совладать с чувствами, юноша набирается дерзости и признается в любви, за что мгновенно получает отповедь от матери девушки: дескать, нищий оборванец вздумал примазаться к высокородному семейству! Слугам приказывают выгнать его палками.
Оскорблённый школяр исходит желчью и выдаёт длиннющий, пафосный монолог: мол, и в мыслях у него не было нажиться на чужом богатстве, он лишь покорен умом и красотой барышни, а то, что её батюшка — чиновник второго ранга, так это чистая случайность, и вообще бла-бла-бла...
На этом монологе У Гу Чжао едва не свернуло челюсть от зевоты. Сюжет читался как на ладони. Пролистав до конца, он лишь убедился в своей догадке.
Разумеется, школяр сдал экзамен на высший балл — чжуанъюань, женился на знатной красавице и проявил удивительное «великодушие» к тёще: заявил, что в тот день его избили «своевольные и злые слуги», а сама матушка ни в чём не виновата, ведь её просто ввели в заблуждение! В итоге злодеев-слуг выгнали, и всё семейство зажило в мире и согласии.
Гу Чжао только глаза закатил.
Рассказывать Чжоучжоу подобную ахинею было бы верхом глупости. Такому низкопробному чтиву не место в их доме.
Так что, когда с умыванием было покончено и они принялись согревать и разминать друг другу руки, Гу Чжао просто спросил, как прошёл день у Чжоучжоу. Сам он, разумеется, тоже поделился новостями: рассказал о новом однокашнике Янь Цзиньсине, уроках стрельбы из лука и арифметике, а после с хвастливой ухмылкой заявил:
— Учитель меня хвалил! Назвал настоящим гением! А гений арифметики — это не кто иной, как крашеная драгоценность и законный муж Ли Чжоучжоу из деревни Сипин, что под городком Нинсун!
Ли Чжоучжоу от души засмеялся, ласково поддакивая:
— Да-да, сянгун прав, всё именно так!
Гу Чжао с довольной улыбкой ткнулся носом мужу в грудь, норовя устроиться поудобнее на его коленях. Правда, теперь, когда он заметно вытянулся, приходилось сжиматься в калачик. "Надо успевать капризничать и притворяться маленьким, пока возраст позволяет, — весело подумал он. — Ещё пара лет — и такой номер уже не пройдёт".
Обнимая мужа за плечи, Ли Чжоучжоу рассказал о сегодняшнем визите тётушки Чжан, держащей уксусную лавку, и о её ссоре с соседкой — тётушкой Сюй из лавки баоцзы, начавшейся из-за ребячьей потасовки.
— В деревне если дети сцепятся, так правая сторона сразу на порог прибегает с бранью, вытребует возмещение и уходит, — с явным удивлением делился наблюдениями Ли Чжоучжоу. — А тут я впервые видел, чтобы виноватая сторона сама с подарками пришла извиняться, да только от этих извинений тётушка Чжан лишь пуще прежнего вспыхнула! Мне кажется, тётушка Сюй вовсе не искренне прошения просила, хоть и принесла паровые булочки.
Гу Чжао подумал, что подобные сплетни из их переулка стократ увлекательнее любых бульварных книжонок. Належавшись на чужой груди, он откинулся на собственную подушку и, обняв мужа за талию, заметил:
— Извинения для тётушки Сюй были делом десятым. Главным для неё было уколоть и осадить Чжанов.
— Понимаю, — вздохнул Ли Чжоучжоу. — Вот только не укладывается в голове: дело-то житейское, пустяковое. Виновата — так извинись по-человечески, к чему эти недомолвки и колкости?..
— Не бери в голову. Они соседствуют больше десятка лет. Пройдёт немного времени, появится какой-нибудь повод — и снова помирятся, — успокоил его Гу Чжао. Уж он-то знал, что подобные раздоры вспыхивали у них регулярно. И уверенно добавил: — Сегодня к тебе приходила тётушка Чжан, а завтра непременно заглянет тётушка Сюй — будет заискивать и проявлять преувеличенное дружелюбие.
Ли Чжоучжоу верил слову мужа, но всё же недоумевал: почему обе они идут именно к нему?
— Мы здесь люди новые, да к тому же я — учёный-сюцай. Тётушка Чжан пыталась перетянуть тебя на свою сторону, а тётушка Сюй не желает отставать. Захочешь с ними перемолвиться — поговори, не захочешь — найди предлог и откажись, не стесняйся.
— Это я понимаю, — кивнул Ли Чжоучжоу. — В деревне, когда Син-гэ'эр ссорился с Цяо-гэ'эром, они оба тоже бегали ко мне, заискивали и изливали душу. Я их слушал, но в их разборки никогда не лез.
— Вот именно. Умница у меня Чжоучжоу, — похвалил Гу Чжао, и его ладонь, покоившаяся на талии мужа, медленно поползла выше.
Пересуды кончились, пришло время для более приятных дел.
У Ли Чжоучжоу сладко замирало сердце, а щеки пылали. Он повернулся на бок и плотнее прижался к сянгуну.
Ему и самому этого хотелось.
***
События разворачивались ровно так, как предсказывал Гу Чжао. На следующее утро, стоит мужу уйти на занятия, в ворота постучала тётушка Сюй из соседней лавки.
Войдя во двор, она сыпала похвалами без умолку: и усадьба-то у Ли Чжоучжоу за пару дней преобразилась, и грядки-то он уже разбил, и курятник сработан на загляденье! Заодно поинтересовалась, сколько цыплят он завел.
—... Взял десяток пушистиков. Мало ли, вдруг кто выпадёт, так пусть будет с запасом. Из них один петушок — вырастет, станет криком сянгуна по утрам на учебу поднимать, — ответил Ли Чжоучжоу, подавая гостье пиалу с жареным солёным арахисом и наливая горячий чай.
Тётушка Сюй была женщиной полноватой, с круглой добродушной физиономией. При встрече она неизменно улыбалась и источала рвение. Приняв из рук хозяина кружку с крышкой, она принялась разглядывать её с искренним изумлением:
— Ой, батюшки! Какая штука интересная! Это для питья, что ли? И выглядит-то куда ладнее наших простых чашек! Нежто из деревни с собой привезли?
— Ага, — кивнул Ли Чжоучжоу. — В деревне пили из пиал, да только чай в них остывал мгновенно. Вот сянгун и придумал такую посудину.
Тётушка Сюй захлебнулась новым восторгом:
— Надо же! Сам господин сюцай Гу сработал! Вот уж воистину: голова у учёного человека устроена совсем иначе, чем у нас, грешных! До чего же дивно придумано, да и пыль внутрь под крышку не летит!
Хоть Ли Чжоучжоу и понимал, что за этой елейной улыбкой тётушки Сюй может скрываться обычный расчёт, слышать похвалы в адрес мужа всё равно было несказанно приятно. Раздоры между Сюй и Чжан его семейства не касались, поэтому он просто гостеприимно поддерживал беседу, соблюдая все приличия.
Тётушка Сюй была в преклонных годах, так что особых строгостей в отношении гэ'эра можно было не соблюдать. Поболтав о том о сём, она упомянула о вывозе нечистот в Гранатовом переулке: золотари приходят дважды в месяц — в середине и в конце. Плата составляет пятнадцать медяков ежемесячно, но если внести деньги сразу за полгода вперед, выходит по десять медяков в месяц — чистая экономия в пять монет!
Ли Чжоучжоу ещё от Син-гэ'эра слышал, будто в окружном центре даже за уборку нужников приходится платить. Запомнив нужные сведения, он проводил гостью и принялся мысленно подсчитывать расходы.
Нынче на овощи да зелень уходит по семь-восемь медяков в день. Мясо они едят раз в три дня — в уездном городе оно кусается, по тринадцать монет за цзинь. Из цзиня свинины он делает заготовку в глиняном горшке; в жару такого запаса хватает дней на десять. Добавить сюда зубной порошок, щёточки, а теперь ещё и плату золотарям...
За один только месяц набирается не меньше трёхсот медяков! И это без учёта карманных денег сянгуна и расходов на бумагу с тушью! Если сложить всё вместе, выйдет едва ли не целый лян серебра в месяц!
А ведь есть ещё и плата за жильё, хоть они и внесли аренду сразу за три года вперёд.
Ли Чжоучжоу охватила тревога. Нельзя сидеть сложа руки, нужно обязательно найти какое-то дело!
Из лавки баоцзы по соседству и из заведения, где торгуют вонтонами и кунжутными лепёшками, доносились звонкие зазывные крики. Главная улица располагалась удачно: днём здесь кипела жизнь и непрерывно сновал народ. Прежде, покупая овощи, Ли Чжоучжоу между делом замечал, как в соседскую лавку один за другим заходят покупатели с пустыми мисками, а выходят с верхом наполненной посудой.
Паровые булочки с мясом или сладкой фасолевой пастой шли по три монеты за штуку, с овощной начинкой — по две, а пышный маньтоу — по медяку.
Семья Сюй торговала с рассвета и до заката. Пора баоцзы наступала утром, а во второй половине дня нарасхват шли маньтоу — горожане любили ужинать жидкой кашей вприкуску с пресными булочками. В полуденные часы торговля слегка затихала.
Если предположить, что за день к ним заглядывает хотя бы пятьдесят человек и каждый оставляет хотя бы по две монеты, выходит уже сотня медяков. А ведь никто не берёт по одной булочке! Покупают сразу на всю семью — по четыре-пять штук за раз.
... Стало быть, в день выходит едва ли не полвязки медяков!
Чем больше Ли Чжоучжоу считал, тем ярче разгорались его глаза. Он невольно перевёл взгляд на пустовавшую лавку их дома, чьи двери выходили прямо на оживлённую улицу.
Всё равно он сидит без дела — работать в поле не нужно, а с домашними хлопотами он справляется шутя. У него полно времени, чтобы затеять какое-нибудь мелкое ремесло. К тому же сянгун ещё в разговоре с дядей Ваном упоминал, что мелкая торговля не считается зазорным купечеством и не запятнает чести сюцая.
Вот только... чем бы таким заняться?
http://bllate.org/book/15349/1427953
Готово:
