Готовый перевод The Grand Secretary Who Married Into His Husband's Family / Первый советник: Зять в доме своего мужа: Глава 31

Вечером затопили печь и потушили целого петуха. Аромат стоял такой — слюнки текут! Сначала тушку подрумянили в пережжённом сахаре для глубокого золотистого цвета, затем бросили бадьян и пряности, да и оставили томиться на чугуне хороших четверть часа. Мясо вышло нежным, сочным, но крепким, а наваристая подлива к варёному рису подходила лучше всякого иного яства.

Ли Да уплетал за обе щеки и остановился только на третьей миске. Откинувшись на скамью, он блаженно зажмурился, расплываясь в сытой улыбке, и даже замурлыкал под нос какую-то деревенскую припевочку.

Экая благодать! Куда там Чжу Лаосы с его жидкой кубышкой винишка!

В домах тех крестьян, что унавозили чеки, нынче царило такое же довольство. Даже из кухни скупой госпожи Тянь раз-другой доносился аппетитный дух шкварок, да и у тётушки Ван накануне стряпали мясное. Впрочем, до широкого размаха Ли Да никому было не дотянуться — целого петуха за один присест в деревне никто больше не валил. Зато в подворьях, где пожалели извести, мир совсем пошатнулся. Из окон то и дело доносились брань и упрёки:

— Я же говорил: надо удобрять! А ты упёрлась, за руки держала! Погляди теперь!

— Да ты сам трусил не меньше моего! А нынче на меня всё сваливаешь?!

— Житья с тобой не стало!

Грохотала утварь, всхлипывали бабы, лаяли собаки. Староста раз прикрикнул для порядка, да разве за каждым двором уследишь?

Зерно сохло во дворе, а на суходоле уже пора было поднимать зябь под озимую пшеницу. Десятая луна — пора самая страдальная да томительная. Но Ли Да, окрылённый невиданным сбором, с утра до ночи не выходил из поля: сам налегал на соху, а следом за ним Ли Чжоучжоу ровными горстями сеял зерно.

Гу Чжао взял на себя всё домашнее хозяйство: стряпал, стирал, задавал корму курам да свиньям.

Когда сев окончился, во дворе снова застучали ступы — высушенный рис обмолачивали, очищали от мякины и веяли дочиста. Повеянное зерно ссыпали в сухие мешки. К концу месяца довольный староста с подворным списком отправился обходить деревню. Заглянул он и к воротцу Ли Да, а за ним, любопытствуя, приплелась стайка соседей.

Нынче урожай с наливных чеков Ли Да было уже не утаить.

День выдался погожим, по-осеннему свежим. Стол вынесли прямо на двор. Староста и Ли Да с Учёным Гу обменялись приветствиями, да и подошедшие односельчане держались подчёркнуто уважительно.

— Ну и урожай! Славный, богатый! — староста не скупился на похвалу Учёному Гу. — В нашей деревне Сипин произрос истинный талант!

Гу Чжао вежливо поклонился:

— Что вы, дедушка, я лишь исполнил свой долг.

Ли Чжоучжоу подал свежего чаю, после чего перешли к делу. Сколько же зерна вышло с десяти наливных му семьи Ли?

Сельчане в душе, конечно, прикидывали цифры, да всем хотелось услышать всё из первых уст. Ли Да, сияя как растопленный самовар, растопырил пальцы:

— Да аккурат сорок три ши вышло.

— Святые угодники! — ахнула толпа.

Но никакой зависти в их голосах уже не было — лишь искреннее восхищение. Каждый думал о том, что на будущий год непременно удобрит свои чеки и соберет ничуть не меньше.

Гу Чжао тем временем быстро подсчитал налог: выходило около двухсот восемнадцати цзиней.

— Нынче мы внесли известь поздно, — подхватил Гу Чжао, обращаясь к дядьям да старикам. — Кабы выгадать время да заправить землю по всем правилам весной, сбор выйдет ещё богаче.

Староста подался вперёд:

— Ещё богаче?! Куда уж больше-то? Неужто с одной му можно пять ши снять?! — ляпнул кто-то из крестьян, сам не веря своим словам.

Гу Чжао улыбнулся:

— Я сужу по озимой пшенице да по науке отца. Без извести суходол давал от силы ши да четыре доу, а с подкормкой вышло свыше четырёх ши. А ведь наливные чеки и без того щедрее суходола.

Ли Да кивнул, подтверждая слова зятя:

— Старое дело: подкормили-то мы аж в девятой луне, за месяц до жатвы — опоздали! А вот если по весне заправим... — И он победно поднял пять пальцев.

Мужик, сдуру ляпнувший про пять ши, так и застыл с открытым ртом. Пять ши с одной му?! Да уму постижимо ли такое?!

— Верно, верно говорите! — закивал староста.

Народ замер, ошеломлённый. Деды и прадеды их гнули спины на этих наделах, но никому и в страшном сне не снилось выжать из земли столько хлеба! Поверить в такое казалось безумием, однако в глубине души каждый с нетерпением стал ждать прихода будущей весны.

Крестьяне принялись дотошно расспрашивать Учёного Гу про сухую да жидкую подкормку. Гу Чжао терпеливо объяснял: если мочу копить просто так, запашище встанет на всё подворье, да и держать её негде, а вот ежели перетравить её гипсом да просушить — выйдет духмяное удобрение, что может лежать хоть целый год без всякого вреда.

Мужики мотали на ус. Известь решили везти из деревни Дацзао. Староста рассудил здраво: как только сдадут хлебный налог в городке, он тут же отправится к обжигальщикам и закажет известь на всю общину.

— Верно, дедушка! Я тебе сразу деньги сдам!

— И я! Мне на все десять му надо!

— А мне на пятнадцать!

Поднялся гвалт. Староста поморщился от шума:

— Полно галдеть! Вот сдадим подать — на Дабаба всех запишу. Кто мне не верит — поедет со мной к печи, сам всё увидит.

Так и решили.

В этом году в деревне Сипин удобрили поля по меньшей мере семьдесят дворов. Семья Ли на их фоне выгодно выделялась. С десяти му налог выходил внушительный — везти пришлось на нескольких подводах. Ли Да пристроил свои двести с лишним цзиней на бычью телегу старосты.

— Вот распродадим излишки зерна — непременно купим свою скотину, — произнёс Ли Да за вечерней трапезой.

Ли Чжоучжоу возражать не стал. Хлеба нынче привалило много, не гоже из года в год кланяться старосте да просить быка.

Гу Чжао поинтересовался ценами.

— Телёнок-годовалок обойдётся в пять-шесть лянов серебра, — ответил Чжоучжоу мужу. — А за взрослого быка, что уже ходит в упряжи, придётся доплатить ещё пару лянов — всё от зубов да кости зависит.

— Возьмём молоденького, — рассудил Ли Да. — В этом году работа окончена, за зиму откормим, а к будущей жатве как раз войдёт в силу.

Гу Чжао замялся на мгновение, а после спросил:

— Батюшка, а что если нам присмотреть мула? Он и в поле сгодится, и поклажу потянет.

Был у Гу Чжао и тайный умысел: если придётся перебираться в главный город округа, с мулом и телегой выйдет куда сподручнее.

— Мул — дело хорошее, — поддержал мужа Ли Чжоучжоу, хоть и не вполне понял его задумку. Деревенские обычно предпочитали быков — те сильны, пусть и неторопливы. Но раз сянгун так говорит, значит, есть в том разум. Чжоучжоу посмотрел на отца: — Батюшка, как скажешь?

Ли Да поразмыслил. Мул по цене не уступал доброму быку, да только в пахоте бык куда надёжнее. Однако зять его пустых слов на ветер не бросал — эвон как ловко с удобрениями придумал, да ещё и скидку в тридцать вэней с Дацзао выторговал!

— Ладно, — согласился старик. — Будет нам мул.

В начале одиннадцатой луны мужики из деревни Сипин отправились в городок Нинсун сдавать хлебный налог.

Очередь у амбаров растянулась на версту. Наконец черед дошел и до них. Староста вступил под навес, подал подворный список и низко поклонился писарю:

— Господин чиновник, сие есть налог с наливных чеков нашей деревни Сипин за нынешний год. Всего счислено...

Грамотный писарь разложил книги и принялся переносить записи: 48-й год эры Канцзин, осенний налог с наливных полей, городок Нинсун, деревня Сипин, имена домохозяев, число му, сбор и причитающаяся подать.

Выкликая имена, он указывал на мешки, а второй чиновник вскрывал их, проверял сухость и чистоту зерна, после чего писарь ставил кистью красный круг против фамилии.

Сперва всё шло гладко, но вдруг писарь запнулся. Голос его утих. Приёмщик с притирочным ножом удивлённо обернулся: мол, чего встал?

Староста мгновенно струхнул, подобострастно согнувшись:

— Господин чиновник, я лично каждое зёрнышко проверял! У нас не то что скудости — с вершком сдано! Неужто оплошали в чём?

Приёмщик рявкнул:

— Тебе слова не давали! Согнись да молчи!

Староста отступил назад, не смея пикнуть.

— Странно... — насупился писарь, перечитывая столбики. — Тут не нехватка. Тут лишек выхолощенный.

Приёмщик ухмыльнулся:

— Лишек? Так радоваться надо!

— Да уж больно велик лишек! — писарь ткнул пальцем в бумагу. — Семья Ли Да за свои десять му сдала два ши и два доу!

Семья Ли Да должна была сдать аккурат двести восемнадцать цзиней, а привезла все двести сорок.

Обычно крестьяне прибавляли к налогу лишнее доу — мало ли, вдруг весы у начальства строже деревенских! Уж лучше отдать лишнюю горсть, чем выслушивать брань да плети. Но чтобы разница исчислялась десятками цзиней — такого на памяти писаря ещё не бывало!

Писарь, принимавший налог, перелистнул страницу подворной книги с записями предыдущего селения. Там на десять му наливных чеков выходил сбор всего в двадцать один ши, с чего уплачено было один ши и один доу подати. У прочих дворов показатели оказывались схожими. И лишь приписка напротив семьи Ли Да из деревни Сипин выбивалась из общего ряда — против его десяти му стояла немыслимая цифра: сорок три ши.

— Эй, подойди-ка сюда! — писарь подокликал старосту и ткнул пальцем в столбец. — Тут у тебя не опечатка ли?

На лбу старосты выступил мелкий холодный пот. Он мысленно прокрутил эти цифры раза три, тщательно взвешивая каждое слово, и лишь затем пролепетал с глубоким почтением:

— Докладываю господину чиновнику: у Ли Да с десяти му действительно снято сорок три ши и один доу. Запись верная, нижайший ваш слуга ни за что не посмел бы вводить начальство в заблуждение!

— Сорок три ши с десяти му?! — Писарь нахмурился, с недоверием смерив старика строгим взглядом. — Поклянись честью! Не сговорились ли деревенские мироеды, чтобы выжать из этого Ли Да последнее?

Староста от страха так и шмякнулся на колени, запричитав:

— Побойтесь неба, господин чиновник! Не смеем мы! Да и сам Ли Да нынче здесь, обождите — покликаете его, он сам всё подтвердит!

— Встань, — велел писарь. Видя, как испуган старик, и слыша, что тот не меняет показаний, чиновник слегка смягчился. Впрочем, сомнения не утихли: неужто с десяти му и впрямь собрали сорок три ши? За десять с лишним лет службы ему эдакого чуда видеть ещё не приходилось.

Ли Да выступил вперёд.

Писарь оглядел его: высокий, кряжистый, плечистый — куда здоровее юркого старосты. На забитого да угнетённого мужика совсем не похож. Приёмщик стал дотошно расспрашивать про двор и урожай, и Ли Да без утайки выложил всё как есть.

— Стало быть, говоришь, дело в подкормке? — обратился чиновник к старосте.

Тот усердно закивал, вытирая утёртый лоб:

— Истинная правда, господин чиновник, не смею лгать! Эту подкормку придумывал зять Ли Да — Учёный Гу, из умных книг вычитал. Нынче испробовали в первый раз, дак прочие мужики боязливые оказались, удобрили всего по три да по пять му. И только Ли Да рискнул сразу все десять заправить. Вот у него урожай и вымахал на загляденье!

Писарь сверил записи других жителей деревни Сипин — у всех показания и впрямь оказались выше прежних лет. Неужели эта «подкормка», про которую толкуют старик да мужик, действительно творит такие чудеса? Кабы оказалась правда — доложить вышестоящему начальству, и получишь за такую весть великую милость! Сердце чиновника ёкнуло от предвкушения, однако наружу он не подал и виду, лишь сухо кивнул:

— Ясно. Взято на заметку.

Дальнейшая сдача подати прошла гладко, без сучка и задоринки.

Когда с делом было покончено, староста, у которого спина до сих пор оставалась мокрой от холодного пота, утёр лысину и перевёл дух:

— Ох, ну и страху же я натерпелся! Кто б мог подумать, что за лишнее зерно допрашивать станут? Благо господа чиновники в нашем округе разумные да въедливые: разузнали всё как есть да и отпустили с миром.

— Всё, по домам, по домам! — размахивая руками, заторопил он мужиков. Охоты оставаться в городке после такой встряски у него поубавилось.

Поскольку Ли Да вознамерился приобрести мула, из всего урожая риса семья оставила себе на прокорм шесть ши, а оставшиеся тридцать семь ши продала по казённой цене, выручив за них четырнадцать лянов и восемьсот вэней. За скотиной Ли Да отправился на заезжий ярмарочный двор в городке. Там ему приглянулся двухлеток: зубы здоровые, шерсть так и лоснится, статный да крепкий. Поторговавшись, сговорились на восьми лянах серебра.

Оформив купчую и внеся животное в подворные книги, Ли Да довольный повёл мула за недоуздок. По пути зашёл в лавку: прикупил вина, сахару да мосластых костей. В аптечной лавке он вынул записку, начертанную рукой Гу Чжао, и подал сидельцу — уж больно припали ему по душе пряности да бадьян, что добавляли в курятину при тушении.

Загрузив поклажу в корзину, Ли Да не стал взбираться на мула верхом, а аккуратно привёл его за собой в деревню, позволяя молодому животному привыкнуть к шагу.

В деревне Сипин тут же разнеслась весть: Ли Да купил мула!

Народ высыпал за ворота, глядя на покупку. Завистливых речей почти не слышалось, разве что мужики недоумевали:

— И чего это он мула взял, а не быка? Бык-то в поле да на пахоте куда надёжнее будет!

Впрочем, пересуды быстро утихли: деньги свои, Ли Да сам хозяин — что хочет, то и покупает.

К середине одиннадцатой луны крестьянские хлопоты окончательно улеглись. Деревня ожила: бабы да ашу, освободившись от страды, стали ходить друг к другу в гости, сплетничать да перемывать косточки соседям. Син-гэ'эр, поудобнее подхватив на руки Юаньюаня, тоже зачастил в дом Ли Да. Нынче в его семье под подкормку отвели немалый шмат земли.

Сначала-то старший брат мужа упёрся: мол, дело новое, рискованное, зазря землю попортим. Но последнее слово на дворе всегда оставалось за свекром. А поскольку всю эту затею с известью придумал Гу Чжао — муж Ли Чжоучжоу, — свекор дотошно допросил Син-гэ'эра: мол, надёжен ли совет?

Син-гэ'эр ручаться головой не стал, лишь заулыбался:

— Ли Чжоучжоу под подкормку все десять му отвёл. Мы с ним с малышовых лет вместе росли, я его характер знаю: парень он степенный, попусту бахвалиться не станет. Да и дядя Ли Да — знатный хлебороб. Коли они вдвоём решились всю землю заправить, стало быть, толк будет!

Свекор Син-гэ'эра поначалу и сам колебался, думал ограничиться пятью му для пробы. Но услышав про Ли Да, призадумался: а ведь и то правда! Когда старик Ли дебоширил да делил семейное имущество, он старшему сыну Ли Да отрезал такие наделы, что простую предвзятость тут и не заподозришь — чистое злопыхательство! Десять му суходола да пять му чеков выделил самые бросовые, истощённые.

Особенно суходол — земля была заезжена до полусмерти. Посеешь просо — казалось бы, невзыскательную культуру, — так и с него ши с трудом наскребёшь. Вот этакая-то пустошь и досталась Ли Да!

Тогда, только отделившись от отца, да ещё с пятилетним гэ'эром на руках, Ли Да первые годы едва ноги не протянул. И землю бы дать отдохнуть, да нельзя: поля пустуют — брюхо сохнет.

Свекровь Син-гэ'эра потихоньку от людей возмущалась: как только у родных отца с матерью сердце не разорвалось от такой жестокости?! Неужто Второй Ли — Ли Чжэнжэнь — им родная кровь, а Ли Да — приблудный?!

И ведь надо же: с той самой мертворожденной земли Ли Да смог-таки выжать урожай!

А сколько собрали в этом году?

Син-гэ'эр то знал наверняка и тут же выпалил, что у Чжоучжоу с суходола сняли по четыре ши с каждого му!

После этого разговора свекор всю ночь смолил самосад, а наутро, стиснув зубы, распорядился унавозить сразу десять му наливных полей из двадцати с лишним имеющихся.

Каждый день с трепетом в душе ходил он смотреть на чеки, пока не подоспела жатва.

Результат говорил сам за себя. С тех пор свекровь души не чаяла в невестке, нахваливала Син-гэ'эра за смелость да проницательность: дескать, сама-то она перед мужем и рта раззинуть не смела, когда речь заходила о посевах!

Словом, авторитет Син-гэ'эра в семье Ван подскочил до небес.

— Будет свободная минутка — сходи к Чжоучжоу, посиди, подержи Юаньюаня, пускай поиграют, — говаривала свекровь. — В доме нынче работа не горит.

Син-гэ'эр упрашивать себя не заставлял. Радостно подхватив малыша, он отправлялся на подворье Ли.

— Нынче мошне полегче стало, так я на днях хочу в городок съездить — алой материи да свежей ваты купить, сшить Юаньюаню новую одёжку. Хоть и маленький совсем, а растёт не по дням, а по часам! — Син-гэ'эр опустил сынишку на землю, поддерживая за ручонку.

Карапуз уже уверенно перебирал ножками.

По местным обычаям считалось, будто Юаньюаню аккурат после прошлого Праздника фонарей исполнилось два года, хотя на самом деле ему едва минул год, а нынче шёл первый год да одиннадцатый месяц. Старики же и вовсе утверждали: после Нового года мальчонке стукнет аж три!

В те времена деревенские детишки часто болели да умирали во младенчестве, оттого и имена им давали незрачные, «собачьи», да возраст прибавляли — надуть злых духов, показать, будто ребёнок уже взрослый, окреп и трогать его нечего.

— Поедем вместе, — согласился Ли Чжоучжоу.

Малыш шагал неуверенно, переваливаясь с боку на бок, словно утёнок. Син-гэ'эр семенил следом, готовя руки на случай падения, и попутно поинтересовался:

— А тебе что за надобность?

— Сахару прикупить хочу. У родни сянгуна дом достраивают, скоро, чай, прибегут радостную весть сообщать.

Ли Чжоучжоу предпочитал готовиться ко всему заранее, чтобы потом не метаться впопыхах.

— Тоже дело, — закивал Син-гэ'эр и вдруг спохватился: — А, да! Мои-то собираются Гуанцзуна с собой в губернию везти, хлеб отдавать.

— Неужто дядя, тётка и Гуанцзун — все вместе поедут? — удивился Ли Чжоучжоу.

В прошлом году, когда Ли Чжоучжоу играл свадьбу, Второй Ли аккурат за пару дней до того вернулся из главного города округа. Каждую одиннадцатую луну, как утихнут полевые работы, семейство Второго Ли не продавало свой рис: зерно обмолачивали дочиста, паковали в холщовые мешки и отвозили Третьему Ли — Ли Чжэнжэню.

Везли исключительно чистый рис, без примеси дешевой пшеницы.

Лю Хуасян всё хвасталась, будто её невестка из городских — девица деликатная, не в пример мужичкам-лапотникам. Сорных злаков в рот не берёт, кашлять начинает, подавай ей каждый день белоснежный рис! А пиалы у них там такие крошечные, что городской барышне приходится за раз штук восемь съедать, дабы насытиться...

Когда-то Лю Хуасян брала с собой в город Син-гэ'эра и Гуанцзуна. Вернувшись домой с «широкого света», она часами расписывала сельским кумушкам, во что наряжаются городские, что едят да из какой посуды кушают. Деревенские слушали, раскрыв рты — экая диковина!

Ли Чжоучжоу слушал пересказы Син-гэ'эра и запомнил главное: главный город округа — огромен и величественен.

Впрочем, Второй Ли возил зерно брату не даром — брал плату по официальной цене, по восемь вэней за шэн. Выезжали на быках до рассвета. Поклажа была тяжёлой, поэтому в ту единственную поездку Син-гэ'эр с братом ехали на телеге по очереди. Гуанцзун, понятно, почти всю дорогу восседал на мешках, а Син-гэ'эру приходилось месить грязь ногами.

К городским вратам подбирались уже в сумерках, когда створки наглухо запирались. Приходилось ночевать прямо под стенами, кутаясь в рваньё, и ждать утреннего звона.

Вернувшись тогда в Сипин, Син-гэ'эр ни словом не обмолвился про холод да лишения — хвастался лишь городскими чудесами. Нынче же, выскочив замуж, наладив быт и имея за душой копейку, он вспоминал ту давнюю поездку без прежнего трепета:

— Ноги отнимались! А Гуанцзуну нынче уже четырнадцать стукнуло — спорим, дядя с тёткой и на сей раз продержат его на мешках всю дорогу?

— Да что там хорошего, в той губернии? — Син-гэ'эр предался воспоминаниям, и от тех мыслей ему стало совсем тоскливо. — Натерпишься только: ноги до кровавых мозолей сбиваешь, а ночевать приходится под сенью городских стен... Благо батюшка бывалый, захватил из дому тюфяк с одеялом, да всё равно холод собачий! А как ворот откроют — опять пешком топай. У младшего дядьки дворик тесный, курятник курятником, у нас в деревне раздолье по сравнению с ним. А съешь лишнюю пиалу риса — так тётка уж и закашляется намекающе...

Син-гэ'эр отлично помнил ту поездку. Прожили у дяди всего два дня, а натерпелись на год вперёд: ютились всей семьёй в одной каморке, спали кое-как, досыта поесть боялись, а сходишь по нужде лишний раз — так тётка за спиной кости перемывает.

— В той губернии за всё медяк дай! — продолжал возмущаться Син-гэ'эр. — В дядином дворе колодца нет, так за воду платят! А уж нечистоты... Ещё затемно приходят ночные водовозы да забирают всё. Тётка гордо зовёт это «ночной аромат». Какой ещё аромат?! Брешут и не краснеют!

— Знаешь, почем там шэн риса держится? — спросил Син-гэ'эр.

— Неужто тринадцать вэней? — предположил Ли Чжоучжоу.

В деревне скупщики за зерно предлагали больше, да придирались немилосердно: то выплата затянется, то от состряпанной уценки плакать хочется. У Ли Да характер был прямой да крутой: махнул рукой и стал сдавать рис по казённой цене. Выходило всего по восемь вэней за шэн, зато без обмана да в срок. В городском амбаре чистый рис продавали по одиннадцать-двенадцать вэней. Заломи они больше — горожане сами б в деревню подались, хоть за въездные пошлины и пришлось бы доплатить. Вот Ли Чжоучжоу и накинул к городской цене ещё вэнь, прикидывая губернский налог.

— Эх, не угадал! — фыркнул Син-гэ'эр. — Батюшка сказывал: в губернском городе за шэн риса просят целых пятнадцать вэней!

— Да немыслимо! — ахнул Ли Чжоучжоу. — Вот так цена!

— О том и речь. Оттого дед с бабушкой и журят наших: дескать, возите да возите младшему брату зерно каждый год.

Ли Чжоучжоу признал про себя, что дядя с тёткой проявляют удивительное добросердечие, помогая родственникам столькие годы. Впрочем... Дело было вовсе не в злых мыслях. Просто дядя Второй Ли с женой никогда не отличались жертвенностью и выгоды своей не упускали. С какой стати гонять быков, тратить силы да продавать зерно родному брату по скромным восьми вэням за шэн? Не ради же одного спасибо! Хозяйство давно разделено, старики живут в губернии с младшим сыном, а они — в деревне. Перестань возить зерно — и дело с концом! Не поедут же дед с бабушкой в деревню сами за мешками?

Однако тайный умысел тут имелся. Все эти годы Второй Ли, привозя рис в губернию, не упускал случая понаплакаться на тяжёлую долю. Старики жалели среднего сына и тайком подкидывали ему пару медяков сверху, так что цена за шэн выходила уже не восемь, а почти десять вэней. Главный же куш кролся в обещаниях. При каждой встрече дед с бабушкой расспрашивали про внука Гуанцзуна, хвалили его сметливость и сулили: мол, подрастёт парнишка — присылайте в город! Младший дядька выучит его счётному делу, заберёт в счетоводы, и не надо будет горбатиться в поле. А жалованье у счетовода — больше двадцати лянов серебра в год!

Син-гэ'эр ещё до замужества подслушал ночные разговоры родителей, да пересказывать Ли Чжоучжоу не стал — постеснялся. Видно, родительская поездка с Гуанцзуном аккурат ради этого и затевалась: парню исполнилось четырнадцать, самое время отдавать в учение к дяде-счетоводу.

«Вернутся, дело уладится — тогда и видно будет», — решил про себя Син-гэ'эр.

— Кстати, вы с чего это мула купили? — переменил тему Син-гэ'эр. — В поле-то бык куда надежнее будет. Мужики в деревне все как один толкуют.

Ли Чжоучжоу расспрашивать не стал, лишь пояснил с улыбкой:

— Сянгун молвил, что мул в хозяйстве пригоднее.

— Эх ты, опять слушаешься своего учёного! — с доброй иронией поддел его Син-гэ'эр.

Ли Чжоучжоу только застенчиво улыбнулся и спорить не стал.

Дня через два прибежал Те-дань — старший сын Ли Гуйхуа. Принёс весть: дом достроили, да и у бабушки аккурат день рождения подвернулся. Отец с матерью да старший дядя решили объединить оба праздника, устроить пир и назначили день, оттого и прислали звать старшего брата с невесткой.

Ли Чжоучжоу отсыпал мальчонке горсть запеченных орехов за труды и передал, что обязательно придут. Благо с Син-гэ'эром в городок не успели сбегать!

Вернувшись в горницу, он пересказал всё мужу. Гу Чжао хлопнул себя по лбу:

— Совсем из головы вылетело! У бабушки ведь юбилей!

Нынче Бабушке Гу исполнялось шестьдесят лет.

— Мой грех... — сокрушённо вздохнул Гу Чжао. — В прошлый Новый год не сподобился навестить её у дяди.

Во всём роду Гу лишь дед с бабушкой искренне любили прежнего хозяина этого тела. Старик Гу умер несколькими годами ранее, и после его смерти братья, как водится, разделили имущество. Бабушка осталась жить со старшим сыном, а остальные навещали её по праздникам. Когда Отец Гу — Четвёртый Гу — достроил собственный дом, парень съехал от дяди. Поначалу он часто бегал проведать бабушку, но постепенно погрузился в книги и вспоминал о ней разве что на Новый год, когда приходил за праздничным конвертом с медяками. А со временем и вовсе охладел.

Гу Чжао, очнувшись в новом теле и впитав чужую память, обнаружил там лишь навязчивые мысли об уходе в зятья к семье Ли, планах обобрать их до нитки, разбогатеть и утереть нос всем обидчикам. К родному отцу и мачехе тот парень питал лишь лютую ненависть, а о старухе-бабушке в его голове почти ничего не осталось.

Забыть про такой день — проступок немыслимый, вопреки и сыновнему долгу, и элементарной совести. В своё время прежний Гу Чжао за спиной у родных сговорился с семьёй Ли о приёмном браке, а когда поставил отца перед фактом, вспыхнул страшный скандал. Отец Гу чуть не спустил с него шкуру, но парень упёрся, а мачеха Ли Гуйхуа охотно подлила масла в огонь, подталкивая пасынка к сделке, лишь бы сбыть с рук лишний рот.

Во всей семье Гу только бабушка плакала навзрыд и умоляла его не идти в зятья. Для неё этот шаг казался добровольной гибелью — какой добрый молодец пойдёт примаком в чужой дом?

Гу Чжао помнил: в день свадьбы, едва свадебный поезд Чжоучжоу показался на краю деревни, Старая госпожа Гу выбежала навстречу и запричитала в слезах: «Не отдам Чжао'эра! Не бывать ему примаком!» Она на чем свет стоит кляла Ли Гуйхуа, требуя вернуть выкуп. Но Гу Чжао прямо при всех громко заявил, что идёт добровольно. Поезд стоял у ворот: отступи он тогда — и Ли Чжоучжоу на всю жизнь остался бы посмешищем для жителей обеих деревень. В здешних краях, когда сговорено со свахой и сверены гороскопы, разрыв помолвки у всех на виду мог заклевать человека до смерти.

Видно, тот случай окончательно сокрушил сердце старухи. Позже, когда настал черед прощаться с родителями, Бабушка Гу даже не пожелала принять от новобрачных поклон и в гневе ушла в дом старшего сына.

— Сянгун, не кори себя. Моя вина — оплошал, не напомнил вовремя, — сокрушался Ли Чжоучжоу. По его разумению, невестка обязана помнить о таких датах. И пусть бабушка до сих пор таит обиду — младшим полагается принимать любой упрёк со смирением.

Гу Чжао только горько улыбнулся. У Чжоучжоу жизненный опыт был совсем иным: тот вырос без бабкиной ласки, под крылом отца-вдовца, сурового и простодушного мужика. В день свадьбы Чжоучжоу даже не знал, с какими подарками наносить навестительный визит родителям жены — некому было научить обиходу. Вот и вышло, что один забыл по незнанию, а другой — по рассеянности.

— Не будем каяться, Чжоучжоу. Разобиделась бабушка — так я лаской да словом её сердце растоплю. Онадь меня с пеленок любила! Увидит, что я вытянулся, покрепчал, да узнает, как заботливо ты ко мне относишься, — отмякнет. А если и посердится еще — ничего, будем наносить визиты каждый год, капля и камень точит.

Ли Чжоучжоу кивнул, а во второй половине дня отправился в дом семьи Ван проведать Син-гэ'эра.

Свекровь Син-гэ'эра — Тётушка Ван — встретила его с отменным радушием, тут же отсыпала пригоршню сушёного унаби:

— Син-гэ'эр сказывал, ты эти сушёные ягоды жалуешь. Поешь, они кровь да силы укрепляют!

Она указала на горницу, молвив, чтобы Чжоучжоу не стеснялся и чувствовал себя как дома.

Ли Чжоучжоу поблагодарил её, но сразу к другу не пошёл, а заговорил с хозяйкой:

— Тётушка, у бабушки скорым временем день рождения. Задумал я сшить ей подбитую ватой кофту, да вот сомневаюсь: какой цвет да фасон старушке больше по нраву? Да и с мерой боюсь ошибиться.

Тётушка Ван поначалу обомлела: неужто Чжоучжоу собрался отсылать одёжу своей родной бабке аж в губернский город?

— Я про бабушку моего сянгуна, — спешно пояснил Ли Чжоучжоу.

— А-а, про Старую госпожу Гу! — понятливо закивала та. — И сколь же ей стукнуло? Статура-то у неё какая?

Ли Чжоучжоу ответил, что исполняется шестьдесят, и, напрягши память, припомнил её облик со дня свадьбы:

— Сложением не плотна и не худа, а ростом — аккурат с вас, тётушка.

Выскочивший на голоса Син-гэ'эр замер от изумления: Ли Чжоучжоу непринужденно беседовал с его свекровью! Да не просто обменивался сухими вежливостями, а вёл самый настоящий, душевный разговор!

Подойдя ближе, Син-гэ'эр уяснил суть: Ли Чжоучжоу вознамерился сшить тёплую кофту для бабушки своего мужа. Свекровь охотно вызвалась на помощь:

— Как купишь материю — неси ко мне, покажу, как крой снять да как стегать!

— Спасибо вам огромное, тётушка.

— Да брось ты спасибокать! Коли собрались в городок — выходите завтра поутру. А Юаньюаня я на весь день под своё крыло возьму... — Свекровь Син-гэ'эра так разложила всё по полочкам, что и добавить было нечего.

Проводив Ли Чжоучжоу, Тётушка Ван всё не могла нарадоваться и хвалила его Син-гэ'эру: раньше-то мало сталкивалась с парнем, а нынче увидала, какой он почтенный да заботливый, да к тому же по отношению к чужой бабке! Пусть уж дед с бабкой из семьи Ли, удравшие в губернию, локти себе кусают!

Син-гэ'эр против укоров свекрови в адрес собственных деда и бабушки ничуть не возражал. С раннего детства те не жаловали его, а Чжоучжоу и вовсе на дух не переносили — за то лишь, что родились они гэ'эрами, а не драгоценными мальчишками-наследниками. Любимчиком стариков всегда оставался только младший сын.

Судя по времени, родители с братом уже добрались до губернии.

http://bllate.org/book/15349/1422519