Готовый перевод Qiang Jin Jiu / Поднося вино: Глава 144. Оранжевый жасмин

П.п.: Название главы 九里 [jiǔ lǐ] — буквально «девять ли» (ли — традиционная китайская мера длины, около 500 м); часто используется как сокращённая форма 九里香 [jiǔ lǐ xiāng] — «оранжевый жасмин» (Murraya paniculata), растение с сильным сладким ароматом, символом изящества и нежности.

Сяо Чие, вернувшийся на лошади на предельной скорости, позволил себе лишь одну ночь отдыха — уже после часа цзы* ему вновь предстояло отправиться в путь. Его график был крайне напряженным, и он приложил огромные усилия, чтобы выкроить эти два свободных дня. Он находился в движении восемь-девять дней подряд, чтобы не задерживать доставку припасов на поле боя. И всё это он делал лишь для того, чтобы повидаться с Шэнь Цзэчуанем.

П.п.: 子时 [zǐ shí] — древнекитайская единица времени, соответствующая периоду с 23:00 до 1:00 ночи.

Но кто бы мог подумать, что всё закончится таким гневом?

Сяо Чие поднял Мэна и снял с его лапки браслет, прежде чем надеть его обратно, из-за чего Мэн захлопал крыльями и устроил истерику. Сяо Чие тоже устроил истерику. Он был взбешён, и чем больше думал, тем злее становился.

Цзи Ган вернулся с прогулки с птичьей клеткой в руке. Он был ошеломлён, увидев Сяо Чие, но, помедлив мгновение, всё же вошёл. Сяо Чие отдал поклон шифу. Из-за роста Сяо Чие, Цзи Гану пришлось поднять голову, чтобы посмотреть на него.

— Война на севере находится в критической ситуации. — Цзи Ган протянул клетку и сказал: — Твоему шифу, должно быть, несладко пришлось в боях.

Сяо Чие повесил клетку и сказал:

— Ему было тяжело. Шифу часто вспоминает вас и иногда упоминает в разговоре.

Цзи Ган заложил руки за спину и сказал:

— Я никогда не сражался, так что не могу быть полезен в этом. Ты мчался назад так спешно; у тебя есть важное дело?

Сяо Чие подумал, что ещё нет, хотя вслух ответил:

— Охотничьи угодья Бэйюань передали мне, и Императорская армия намерена оставаться там. Я вернулся, чтобы спросить Ланьчжоу о прогрессе. И когда придёт время, я распоряжусь, чтобы кто-то приехал.

Цзи Ган знал, что это всё были вопросы, которые они обсуждали детально и долго, поэтому кивнул и не стал расспрашивать дальше.

Сяо Чие редко виделся с Цзи Ганом, поэтому он воспользовался возможностью и сказал:

— Ланьчжоу заболел по дороге в Чачжоу? Шифу, он привередлив в еде. Когда вы присматриваете за ним дома, он ещё хоть понемногу, но ест каждое блюдо. Даже когда заболевает, он соглашается пить лекарство. Но стоит ему уехать по делам, как все вокруг слушаются его, и некому присмотреть за ним — и он уже смеет привередничать в еде.

Цзи Ган сразу же вспомнил об этом, едва услышав Сяо Чие:

— Ах, точно! Я как раз собирался вчера прочитать ему наставление!

— Он отвёл вас от темы. — Сяо Чие наконец перестал мучить Мэна и поднял руку, отпуская его. — У него совесть нечиста. Несомненно, он не посмел упомянуть об этом вам.

Цзи Ган кивнул, но затем, почувствовав нечто странное, спросил:

— Почему у него должна быть нечиста совесть? Чуань-эр что-то ещё скрывает от меня?

— Ага, — сказал Сяо Чие, слегка нахмурив брови. — У него большая рана на левой руке. Обратный путь был долгим, и по дороге повязку меняли недостаточно тщательно. Когда я видел её прошлой ночью, рана на ладони почти загноилась от пота.

Цзи Ган побледнел. Он поспешно задал следующий вопрос:

— Где он?

— Спит, — Сяо Чие сделал паузу, прежде чем продолжить. — Вчера он поздно лёг, и к тому же сильно устал. Сегодня утром он проснулся совершенно измождённым. В будущем шифу придётся присматривать за ним, чтобы он не относился к своему здоровью легкомысленно. Я далеко, в Либэе, и многое из того, что я знаю, зависит от того, чем он со мной поделится в письмах. Если у него будет намерение скрыть что-то от меня, я останусь в полном неведении.

Цзи Ган выпрямился.

— Мне нужно проследить, чтобы он поменял повязку. — Затем немного подумав, он вздохнул. — Когда мы жили в храме, его не полностью вылечили. Все вызываемые нами лекари были бесполезными людьми, которые не могли поставить диагноз. Его тело слабее, чем у других. Чем больше времени проходит, тем больше за ним нужно ухаживать. Ты же знаешь. Когда он прибыл в столицу, его сначала пытали в императорской тюрьме, затем высекли, а потом был твой удар... Это был жестокий удар! Если бы не мои старые знакомые в Императорской страже, которые тайком помогли ему, Чуань-эр уже давно был бы мёртв. Тогда его здоровье было в ужасном состоянии, и, скрывая это от других, он принимал лекарства. Теперь я тревожусь днём и ночью именно потому, что боюсь.

Сяо Чие помолчал мгновение, а затем внезапно поднял полы халата и опустился на колени. Он твердо упер ладони в землю и совершил почтительный поклон Цзи Гану.

Цзи Ган тут же остолбенел.

— Что ты делаешь?

Сяо Чие сохранял позу и произнёс, склонив голову к земле:

— Шесть лет назад когда я скакал через Чжунбо, больше всего я ненавидел Шэнь Вэя. Я презирал его за то, что он бросил город и бежал, и также я боялся поддержки Вдовствующей императрицей её марионетки, и потому я ударил Ланьчжоу в Цюйду. Шифу прав. Мой удар тогда был жестоким. Я наносил его с намерением лишить его жизни.

Цзи Ган онемел, на мгновение лишившись дара речи. Боясь, что Шэнь Цзэчуань может услышать его из комнаты, он отвернулся и испустил тяжелый, глубокий вздох.

Сяо Чие сделал паузу, затем продолжил:

— В том, что здоровье Ланьчжоу сейчас в таком плачевном состоянии, виноват лишь я. Лекари в Чжунбо неспособны; я уже поехал и пригласил Почтенного мастера Идана. Когда после осени война утихнет, мой шифу тоже приедет и осмотрит его. Даже если за Ланьчжоу чрезвычайно трудно ухаживать, я всё равно хочу делать это. Но сейчас я нахожусь далеко, в Либэе, и поставки провизии для армии нельзя задерживать; если я не вижу его, мне неспокойно. Такие инциденты, как в Чачжоу, не должны повторяться, но у меня в Чжунбо нет ни родни, ни близких друзей, и я могу просить об этом лишь вас, шифу. Шифу, Ланьчжоу в юности внезапно столкнулся с невзгодами, и он любит держать всё в себе. Даже когда ему больно или грустно, он хранит молчание. Но он относится к вам как к отцу. Пока вы рядом, он будет учитывать ваши чувства и больше заботиться о своём здоровье. У меня нет иной просьбы; я лишь умоляю вас ругать его немного больше, чтобы он осознавал свои ошибки и чувствовал боль — в следующий раз, когда он поступит подобным образом, шифу, обрушьте свой гнев на меня, Сяо Цэаня!

Цзи Ган стоял как вкопанный, ошеломлённый и остолбеневший, чувствуя, что в этих словах было что-то не совсем правильное, но в тот момент он не мог точно определить, что именно. Он взглянул на окно, откуда донёсся лёгкий звон чашки из-за бамбуковой шторы — всего один звук, и снова воцарилась тишина.

◈ ◈ ◈

Лягушек в пруду полностью убрали, и после ужина во дворе стояла очень умиротворённая атмосфера.

Сяо Чие пошёл помыться после еды. Лан Тао Сюэ Цзинь и Мэн уже были накормлены. Шэнь Цзэчуань стоял под карнизом и сорвал пригоршню только что посаженного оранжевого жасмина. Во дворе больше никого не было, но под карнизом стоял маленький столик с закусками, купающийся в вечернем свете заката. Шэнь Цзэчуань сел и уставился вдаль на заходящее солнце, погружённый в свои мысли.

Сяо Чие вышел, ещё влажный после омовения, присел на корточки позади Шэнь Цзэчуаня и принялся сушить волосы. Шэнь Цзэчуань сжал в руке цветы жасмина и обернулся. Сяо Чие опустил голову и поцеловал Шэнь Цзэчуаня. Закат был красно-оранжевого оттенка, мир застыл в безмолвии; даже ветер был тактичен и оставил эту часть двора только им двоим.

Шэнь Цзэчуань вдруг развернулся и набросился на Сяо Чие. Чуть откинувшись на дверной косяк, Сяо Чие крепко обнял Шэнь Цзэчуаня и прижался кончиком носа к его щеке, проговорив суровым тоном:

— Ты давишь на мою рану.

Шэнь Цзэчуань сунул лепестки жасмина в карман Сяо Чие:

— Дай мне потрогать.

Сяо Чие не позволил. Он схватил оба запястья Шэнь Цзэчуаня и притянул его к себе. Он был сильным и тренированным, и поднять вес Шэнь Цзэчуаня не составлял для него ни малейшей трудности. Даже то, как он сидел, было беззаботным и раскрепощённым. Они обнялись и просидели так от заката до ночи.

Вообще-то, Сяо Чие был очень не в духе последние полмесяца.

Лагерь Шасан, который отбила Императорская армия, передали Го Вэйли, и когда тот явился принять командование, столкнулся с Гу Цзинем. Оба нашли друг друга неприятными, и трения между их подчинёнными тоже росли. Сяо Чие проглотил эту обиду и занял пост У Цзыюя в лагере Бяньбо, но сопровождение грузов оказалось куда сложнее, чем он предполагал. На местах сражений им помыкали командиры соответствующих воинских лагерей, и даже вернувшись в Дацзин, он должен был предоставлять полный и детальный отчет Сяо Цзимину, неважно, насколько значимым он был. Покидая военные палатки, ему приходилось общаться с торговцами с перевала Луося и Хуайчжоу, часто выпивая до поздней ночи. А затем ему нужно было скакать в другой лагерь, даже до рассвета.

Но он не собирался рассказывать Шэнь Цзэчуаню ничего из этого.

Сяо Чие вспомнил народные песни гор Хунъянь; он не умел их петь и мог лишь игриво напевать мотив. Шэнь Цзэчуань спал с закрытыми глазами, уткнувшись головой в Сяо Чие, его руки вцепились в полы халата Сяо Чие. Сяо Чие держал его в объятиях, напевая, пока не пришло время, а затем подхватил его на руки и отнёс в комнату.

Шэнь Цзэчуань не ослаблял хватку, так что Сяо Чие наклонился и легонько подул на его ладони, потом присел и понаблюдал за ним недолго, прежде чем сказать:

— Я всё ещё зол.

Шэнь Цзэчуань приоткрыл глаза и ткнул Сяо Чие в щеки, прошептав:

— Не злись.

— Только и делаешь, что обманываешь меня, ты… — Сяо Чие на мгновение запнулся. — Разве эр-гунцзи так легко обмануть? Надо же, какой ты молодец, обижаешь невинного юного господина.

Шэнь Цзэчуань перевернулся на живот и оказался лицом к лицу с Сяо Чие.

Чёрт, этот взгляд.

Сяо Чие мог только проглотить обиду. Он сжал щёки Шэнь Цзэчуаня и хрипло проговорил:

— Давай, продолжай строить из себя милого передо мной. Это бесполезно, Шэнь Ланьчжоу. Если в следующий раз ты снова себя пырнёшь, я тут же умру в Либэе. Меня больше не будет, ты слышишь?

Шэнь Цзэчуань кивнул, весь такой послушный.

Сяо Чие наклонился ближе и коснулся лбом лба Шэнь Цзэчуаня.

— Мне пора идти.

Шэнь Цзэчуань не отпускал.

— Когда ты в следующий раз вернёшься?

У Сяо Чие не было ответа. Он погладил щёки Шэнь Цзэчуаня подушечками пальцев.

— Скоро. Дел ещё много, но должно стать полегче, когда наступит осень.

Был уже час цзы*. Шэнь Цзэчуань ослабил хватку и смотрел на Сяо Чие.

П.п.: 子时 [zǐ shí] — древнекитайская единица времени, соответствующая периоду с 23:00 до 1:00 ночи.

Сяо Чие никогда ещё не было так трудно подняться. Он быстро надел наруч и опустил полог кровати. Наконец, он опустил руку и провёл пальцем по кончику носа Шэнь Цзэчуаня.

— Спи спокойно, Ланьчжоу.

Лан Тао Сюэ Цзинь покинул город под покровом ночи, а Мэн последовал за Сяо Чие, паря в небесах и направляясь на север.

Чэнь Ян встретил его на полпути. Добравшись до лагеря Бяньбо, Сяо Чие поспал лишь пару часов, после чего ему пришлось немедленно выдвигаться на север, к полям сражений. В тот самый момент, когда Сяо Чие покинул Цычжоу, на территорию Чжунбо вошёл осёл.

На спине этого осла сидел склонившийся человек. Было невозможно разобрать, жив он или мёртв. Из рукава его одежды донёслось отчаянное мяуканье кошки. Человек с огромным трудом открыл глаза, посмотрел на погружённую во тьму дорогу впереди и снова их закрыл.

http://bllate.org/book/15257/1350476