В торговом центре заиграла мягкая, умиротворяющая музыка. Молодой человек в центре сцены был одет в чёрную шёлковую рубашку с идеальным драпированием и такие же чёрные повседневные брюки до середины икры. Верхние две пуговицы рубашки были расстёгнуты, открывая простое серебряное ожерелье на шее и бледную кожу груди, едва уловимо просвечивающую сквозь ткань.
Тёмная одежда ещё больше подчёркивала белизну его кожи, а в сочетании с изящным, слегка приукрашенным лицом придавала ему облик одновременно чистого и соблазнительного. Каждое его движение притягивало взгляды — казалось, он рождён, чтобы стоять под яркими софитами, в самом центре внимания.
Но едва Линь Цинъянь, держа микрофон, произнёс первую строчку песни, как из толпы раздался пронзительный, язвительный голос:
— Фальшивит, как чайка! Сваливай отсюда!
— Линь Цинъянь, как ты вообще осмеливаешься здесь появляться? Наглости у тебя хоть отбавляй!
— Ну и что, что красивый? Душа-то у тебя гнилая. Ты, блядь, не достоин быть звездой!
— Та беременная до сих пор в больнице лежит, а ты тут спокойно поёшь и танцуешь! Денег хочется, да? Совесть продал?
— Сваливай! Сваливай!
— Сваливай!
Волна насмешек, презрения и гнева нарастала, сливаясь в единый рёв, заглушавший музыку из динамиков. Всё больше прохожих останавливались, чтобы посмотреть на происходящее, кто-то доставал телефоны, снимая видео.
Линь Цинъянь, ставший мишенью для всех этих нападок, застыл на сцене. Даже грим не мог скрыть его мертвенно-бледного лица. Его покрасневшие глаза были полны испуга и растерянности, в зрачках отражались лица зрителей — теперь они казались ему страшнее любого чудовища.
Мысли в голове будто застыли, в ушах стоял гул, словно весь мир выключился.
— Не так всё… не так… — бормотал он, но его тихие попытки оправдаться тонули в новой волне оскорблений.
Даже он, с его медлительной реакцией, понял: это не спонтанная вспышка гнева. Всё было тщательно спланировано.
Ань Наньи снова выкинул свой подлый трюк. Как же это по-дурацки.
— Мне противно даже смотреть на твою рожу! — раздался особенно язвительный голос, и снизу, прямо в лицо молодому человеку, полетела закрытая банка с напитком.
Линь Цинъянь, уже погрузившийся в отчаяние, даже не пытался увернуться. Он опустил глаза, крепко сжимая микрофон, его хрупкое, худощавое тело дрожало, но он оставался неподвижным. И только когда перед ним выросла высокая фигура, перехватившая удар, он почувствовал, что падает.
Кто это был — он так и не успел разглядеть. Перед тем как окончательно провалиться в темноту, он ощутил, как оказывается в тёплых, надёжных объятиях. В нос ударил лёгкий аромат древесной сосны — странным образом успокаивающий, как прикосновение к реальности.
***
Глубокой ночью Линь Цинъянь пришёл в себя в больничной палате. Он на ощупь включил свет, и резкий поток света заставил его поморщиться. Он огляделся — вокруг никого не было. Тишина.
Обрывки воспоминаний о том, что произошло несколько часов назад, медленно всплывали в сознании. И тот, кто встал перед ним… Кто он? Линь Цинъянь не знал.
Он мучительно закрыл глаза, пытаясь не возвращаться к этим картинам. И в этот момент на тумбочке рядом с кроватью зашумел телефон, вибрируя снова и снова.
На экране высветилось множество пропущенных звонков. Большинство — от его матери. Ещё несколько — от редких друзей, Вэнь Яня… и даже Ань Наньи успел позвонить.
Заботиться он точно не звонил. Просто хотел убедиться, что зрелище получилось удачным.
Линь Цинъянь горько усмехнулся, потянулся к телефону и нажал кнопку приёма.
— Мам…
Мама, наверное, действительно переживает за него.
http://bllate.org/book/15138/1337803
