Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Экстра 9. Кто боится Йозефа Бойса? ♥

Альбариньо Бахус с раздражением уставился на хрень перед собой.

Эту хрень… можно было назвать только "хренью", по крайней мере, Альбариньо отказался признавать это произведением искусства: перед ним находился шестиугольный ящик из полимерной смолы, набитый газетными вырезками, старыми компьютерными деталями и древесной стружкой. Это был один из самых важных экспонатов в этом выставочном зале, который, как говорят, был призван отразить тлетворное влияние интернета на человеческое мышление.

В "Музее искусств Люсинды" начался выставочный сезон, и в галерее открылось сразу несколько новых залов. Помимо так называемого зала "Отголоски постмодернистского искусства", где сейчас находился Альбариньо, дальше по коридору была персональная выставка художника, находящегося под сильным влиянием неоклассицизма. В этом выставочном зале было многолюдно; Альбариньо предпочел бы пойти в соседний зал и полюбоваться картинами маслом, выполненными по мифологическим сюжетам, чем стоять здесь и смотреть на этот пластиковый ящик, который был ему неинтересен.

...Но он не мог. Альбариньо продолжал стоять перед "этой хренью", как будто назло.

В основном потому, что Эрсталь стоял спиной к нему в самом дальнем углу зала, демонстрируя отчужденность, словно он вообще не знаком с “каким-то там Воскресным садовником”. Между ними находилось около сотни человек, и все посетители с энтузиазмом фотографировали эти ящики из смолы, а затем выкладывали их в соцсети с парой глубокомысленных слов. Альбариньо едва мог разглядеть сквозь эту толпу голов, как Эрсталь уставился на экспонат перед собой, как будто ему действительно была интересна постмодернистская инсталляция, но, на самом деле, ни он, ни Альбариньо не любили постмодернизм.

Безусловно, у обоих были причины для такого поведения. Проще говоря — они поссорились.

Да, хоть это и трудно представить, но маньяки-убийцы тоже ссорятся, да еще и из-за таких пустяковых бытовых мелочей. Альбариньо уже почти забыл, из-за чего именно они повздорили этим утром, кажется, из-за чего-то вроде "Почему ты снова забыл закрыть крышку унитаза, когда смыл?" или "Почему ты не рассортировал высушенные носки по цвету, когда убирал их в шкаф?"... Когда твой партнер — помешанный на контроле тип с легкой формой мизофобии и обсессивно-компульсивным расстройством, споры из-за подобных вещей неизбежны.

До того, как поссориться из-за постиранных носков, они планировали провести выходные в «Музее искусств Люсинды».

Поскольку нынешний работодатель Эрсталя, Хелер Иста, являлся владельцем этой художественной галереи, Альбариньо был очень удивлен, когда узнал, что это тот самый глупый богач с отсутствием вкуса, который любит спонсировать неизвестных художников. Он начал подозревать, что босс Эрсталя построил эту частную галерею для отмывания денег и, естественно, раздал своим сотрудникам несколько бесплатных билетов к открытию новой выставки. Когда Эрсталь принес билеты домой, Альбариньо, не задумываясь, согласился пойти с ним.

Они запланировали это еще на прошлой неделе, и Эрсталь специально скорректировал свое рабочее время, поэтому после ссоры никто из них не хотел признавать, что злится из-за сортировки носков, и первым не предлагал изменить планы: в данном случае, тот, кто первым продемонстрировал бы, что не может выполнить запланированное из-за того, что рассержен, явно проиграл бы.

Таким образом, двое убийц, живущих под вымышленными именами, поехали на машине, находясь в состоянии холодной войны и не обмолвившись по дороге ни словом. По прибытии на место им хотелось держаться на расстоянии как минимум восьми метров друг от друга.

Альбариньо сердился, глядя на этот ящик из пластика. В конце концов, он совершенно не понимал: что такого в этой сортировке носков по цвету? Можно подумать, у носков Эрсталя были какие-то другие варианты, кроме черных и темно-серых.

Он стиснул зубы и покосился на Эрсталя, все еще сосредоточенно изучавшего маленькие надписи под произведениями искусства... Этот человек, должно быть, специально торчал в этом проклятом выставочном зале, чтобы помучить его.

Альбариньо уже начал подумывать, а не бросить ли его здесь и пойти самому в соседний зал с картинами маслом (и не придется ли ему спать в гостиной этой ночью, если он это сделает), как кое-что отвлекло его внимание.

Он услышал отчетливые шаги, приближавшиеся к экспонату рядом с ним. Альбариньо обернулся и увидел человека, протиснувшегося сквозь толпу посетителей. Это был красивый мужчина, словно сошедший со страниц американских иллюстраций 30-40-х годов. У него были черные волосы, одет он был в повседневный костюм того же цвета, и от него веяло типичной надменностью "Я чертовски богат".

Альбариньо показалось, что этот человек ему знаком: это был нынешний работодатель Эрсталя, Хелер Иста.

Как владельцу "Музея искусств Люсинды", этому загадочному богачу было вполне естественно появиться в выставочном зале. Однако, увидев Альбариньо рядом со своей целью, тот на мгновение замер. Альбариньо было подумал, что он сейчас развернется и уйдет.

Но эта пауза длилась всего секунду, и в следующее мгновение Хелер уверенным шагом подошел к нему и с фальшивой, но очень убедительной улыбкой на лице вполне дружелюбным тоном сказал:

— Доктор Бахус, рад видеть вас здесь. Для меня большая честь, что вы посетили эту выставку.

Впрочем, говоря это, он стоял в метре от Альбариньо и даже не собирался протянуть руку для рукопожатия.

Кроме того, в отличие от тона Хелера, они были не настолько хорошо знакомы.

Альбариньо и Эрсталь смогли познакомиться с Хелером Истой только благодаря рекомендации Габриэль. После приезда в Хокстон Альбариньо планировал открыть цветочный магазин, что было одной из его детских мечт (хотя Эрсталь цинично заметил, что никак не может представить, что у того когда-либо была такая невинная мечта); а Эрсталь, естественно, не стал бы заниматься подобной деятельностью в сфере услуг. На самом деле, он очень хотел вернуться к своей прежней профессии, но для человека, который фактически является беглецом, это было довольно сложно.

Именно тогда леди Габриэль Моргенштерн, босс мафии, у которой была масса свободного времени, предложила вариант.

— Я могу порекомендовать работу твоему парню, — сказала Габриэль за послеобеденным чаем. — По совпадению, у меня есть друг, которому нужен юрист, хорошо разбирающийся в международном праве.

Учитывая "род деятельности" самой Габриэль, Альбариньо не мог не спросить:

— Твой друг мафиози?

— Нет, он занимается наемными убийствами, — ответила Габриэль. — Как в фильме "Джон Уик". Короче говоря, ему иногда требуется адвокат, чтобы вытаскивать его людей из тюрьмы в странах, где действует международное право... — она сделала паузу, оценивая выражение лица Альбариньо. — Конечно, если тебе это кажется слишком преувеличенным, можешь считать его международным наемником.

Таким образом, Габриэль представила Эрсталя Хелеру Исте — богатому человеку, который, на первый взгляд. увлекался коллекционированием произведений искусства, а на самом деле занимался наемными убийствами. Он был главой древнего клана убийц, история которого была длиннее, чем у масонов. Говорят, высокопоставленные члены этой организации носили серебряные маски и пили вино с добавлением крови из одного золотого кубка, что казалось драматичным и безумным. Эти двое быстро нашли общий язык и в кратчайшие сроки подписали трудовой договор, поскольку Хелера, очевидно, не волновало, был ли его адвокат серийным убийцей. Возможно, он считал, что так даже лучше.

В течение нескольких месяцев после того, как Эрсталь устроился на эту работу, Альбариньо почти не видел его босса, не говоря уже о том, чтобы говорить с ним. Он случайно встретил Хелера Исту в лифте, когда относил Эрсталю обед, но они не обменялись ни словом, и, насколько помнил Альбариньо, Хелер тогда стоял в самом дальнем углу лифта.

Но, конечно, это не мешало ему вежливо поприветствовать его в этой художественной галерее — ведь нужно быть вежливым с начальством своего супруга, верно?

Хотя, в этот момент Альбариньо не мог не почувствовать некую ностальгию: кажется, это был второй раз в его жизни, когда он вежливо болтал с боссом мафии в "Музее искусств Люсинды".

— Мистер Иста, — сказал Альбариньо, натянув вежливую улыбку. Учитывая, что выставка была неинтересной, и он находился в состоянии холодной войны со своим спутником, такое выражение лица уже было проявлением искренности, — спасибо за билеты.

Хелер слегка кивнул, его взгляд скользнул по выставочному залу, заполненному посетителями. Он сказал:

— Вам нравится эта выставка? Этот художник-постмодернист сейчас находится в европейском турне, и нам пришлось приложить немало усилий, чтобы уговорить его провести выставку в такой маленькой стране.

...Этот вопрос попал в точку. Учитывая, что этот человек — босс Эрсталя, и что они оба стояли перед этими неописуемыми постмодернистскими инсталляциями, он действительно не знал, как лучше сказать правду.

Поэтому он нерешительно произнес:

— Э-э...

— Понимаю, — сказал Хелер Иста с улыбкой, его голос был настолько любезным, что казалось, он никогда не произносил матерных слов. — Эта выставка — дерьмо, и художественное мастерство самого художника — тоже сплошное дерьмо. Он был знаменит в 1980-х годах, и вы можете догадаться, что случилось потом: с расцветом современного искусства он и его инсталляции быстро стали пережитком прошлого, выброшенным за борт временем. Но он, очевидно, так не считает...

— Ну, кажется, он все еще погружен в свою собственную эпоху постмодернизма, — хмыкнул Альбариньо, и его взгляд скользнул по толпе, — однако его маркетинговая стратегия довольно успешна.

— Я изначально не хотел проводить постмодернистскую выставку в "Музее искусств Люсинды", знаете ли, с тех пор, как распался Сецессион, я едва поспеваю следить за мировыми художественными тенденциями... — Хелер искренне вздохнул, а затем продолжил: — Но мой заместитель не согласился. Он показал мне отчеты с финансовыми убытками галереи, и сказал, что если я не хочу продолжать вливать сюда деньги, которые они с таким трудом зарабатывают убийствами и поджогами, то мне следует провести выставку, на которую обычные люди захотят потратить деньги, например, на вот эту кучу дерьма.

В пяти метрах от них группа посетителей внимательно рассматривала в буквальном смысле ту самую кучу дерьма, конечно, если считать гипсовый слепок слоновьих экскрементов "произведением искусства".

Хелер Иста многозначительно взглянул на Альбариньо:

— Человек всегда вынужден идти на компромиссы в некоторых вопросах, не так ли?

— ...Вы что-то знаете? — настороженно спросил Альбариньо. Намек в этих словах был слишком очевиден, и ему очень не хотелось, чтобы босс Эрсталя вмешивался в личную жизнь своих сотрудников. Одного контрол-фрика в его жизни было достаточно.

Но Хелер лишь беззаботно улыбнулся.

— Я ничего не знаю, — он пожал плечами, — но Габриэль постоянно рассказывает мне, как два влюбленных голубка романтично и кроваво привязаны друг к другу, чтобы похвастаться тем, что на этот раз ей наконец-то удалось проспонсировать по-настоящему талантливого художника… В таком случае, я смело предположу, что вы оба уже полдня смотрите на две разные кучи дерьма только потому, что у вас возникли некоторые разногласия, а не потому, что вы ценители подобного искусства. И я не хочу, чтобы господин Армалайт в следующий понедельник снова пришел на работу с угрюмым лицом, в прошлый раз он чуть не довел до слез стажера-ассистента.

Он помолчал, а затем полушутя добавил:

— Прямо сейчас запах негодования, исходящий от вас двоих, столь же сильный, как если открыть банку с сюрстреммингом * в закрытом помещении.

 — ...Как мило с вашей стороны, — сухо сказал Альбариньо. Он невольно снова посмотрел в сторону Эрсталя, но тот сейчас был полностью скрыт толпой. — Не думал, что вы так заботитесь об эмоциональном состоянии своих сотрудников, и мне всегда казалось, что я вам не особенно нравлюсь.

Ведь в прошлый раз, когда они случайно столкнулись в лифте, Хелер Иста буквально прижался к противоположной стене лифта.

— Ах, вы об этом, — Хелер махнул рукой, словно отгоняя надоедливого комара, — дело вовсе не в вас, а во мне — скажем так, у меня аллергия.

Сбитый с толку Альбариньо смотрел на него, совершенно не понимая, что тот имеет в виду.

— У меня аллергия на определенный тип людей, слишком долгое общение с ними вызывает у меня сыпь, — серьезно пояснил Хелер, будто совершенно не осознавая, какую чушь несет. — Мне нравятся люди, рациональные снаружи, но сумасшедшие внутри, например, Габриэль или Мод Галан, вы наверняка видели ее. С такими интересно иметь дело. Мне также нравятся те, которых все происходящее вокруг не может вывести из равновесия. Они... как бы это сказать, как ароматические свечи, находиться рядом с которыми приятно душевно и физически. Одна из таких, например, Ольга Молотова, с которой вы знакомы.

— А я из тех, кто вызывает "аллергию"? — с любопытством спросил Альбариньо. Он еще никогда не слышал, чтобы кто-то таким образом определял свои социальные отношения.

Хелер Иста на пару секунд задумался и ответил:

— У меня аллергия на дураков. Учитывая, что сейчас вокруг их полно, их присутствие несколько затуманивает мое... обоняние. Должен признаться, я не заметил вашего присутствия, пока не вошел сюда. Но вы совершенно не похож на этих неприятных типов. Скажем так, это своего рода инстинкт избегания опасности, или эффект зловещей долины **. Мы подсознательно избегаем тех, кто очень похож на нас, но в то же время существенно отличается от нас, потому что вообще не знаем, что они такое.

— Звучит как "безумие", — прокомментировал Альбариньо, — вы описываете меня как какое-то чудовище из произведений Лавкрафта.

Хелер тихо рассмеялся:

— Я подозреваю, что господин Армалайт тоже иногда так думает, но, по сравнению со сторонним наблюдателем вроде меня, он знает вас лучше, чем я, настолько, чтобы знать о ваших слабостях. Верите или нет, доктор Бахус, у каждого есть свои слабые места... хрупкая Ахиллесова пята, единственная часть тела этого героя, которая никогда не окуналась в воды Стикса ***.

Альбариньо озадаченно посмотрел на него, очевидно, ожидая, что тот приведет ему конкретный пример.

— А! — внезапно сменил тему Хелер, — прямо за вами, доктор Бахус, вон там стоит создатель этой серии экспонатов.

Альбариньо растерянно оглянулся и увидел, как Эрсталь разговаривает с мужчиной на вид лет пятидесяти. У этого человека была наполовину лысая макушка, а оставшуюся часть волос он окрасил в охристо-рыжий цвет. Судя по бейджу на лацкане его пиджака, он и был тем самым "создателем этой серии экспонатов", о котором говорил Хелер — художником-постмодернистом с совершенно дурным вкусом.

Нет, дело не в этом.

Дело в том, что они оба улыбались, и этот рыжеволосый художник еще и пытался всучить Эрсталю визитку.

— ...Прошу прощения, — пробормотал Альбариньо.

Когда он развернулся, то услышал у себя за спиной веселый окрик Хелера Исты:

— Вот вам и пример!

Альбариньо отчаянно продирался сквозь толпу посетителей. В этот момент некоторые из присутствующих, должно быть, узнали в этом рыжеволосом мужчине того самого известного художника, и с энтузиазмом устремились к нему с просьбами сделать совместное фото.

С другой стороны, даже если Хелер Иста настолько безжалостно комментировал его произведения искусства, нельзя было отрицать, что он действительно был очень известным художником. Хотя он и успел застать лишь конец расцвета постмодернизма, в последующие десятилетия он использовал серию замечательных рекламных трюков, чтобы сделать свои творения еще более известными. Несколько лет назад одно из его произведений было продано на аукционе Christie's по невероятно высокой цене.

В общем, может, этот человек, и не самый гениальный художник-постмодернист, но он точно один из самых известных (и ныне живущих).  Именно поэтому, когда все остальные художники начали говорить о "современном искусстве", он все еще был погружен в ушедшую эпоху постмодернизма.

Теперь, когда Альбариньо, наконец, протиснулся в передние ряды столпотворения, он услышал, как художник с улыбкой сказал:

— ...Мистер Доминго, я восхищен вашим пониманием искусства.

Шаги Альбариньо несколько замедлились. Конечно, иногда он тоже говорил подобные вещи Эрсталю — очень, очень завуалированно — но слышать, как это говорил кто-то другой, было очень странно.

На лице Эрсталя по-прежнему не было ни тени улыбки, он напоминал холодную и прекрасную мраморную скульптуру, но, как ни странно, его слова звучали очень убедительно:

— Нет, это потому, что ваши работы сами по себе превосходны, мне очень нравится тематика этой выставки…

Тематика? Альбариньо считал, что никто из присутствующих не смог бы понять, в чем заключается тематика выставки. Кстати, какую тематику выражает слепок слоновьих экскрементов?

Эрсталь всмотрелся в толпу, его голубые глаза холодно посмотрели на Альбариньо, а затем он быстро отвел взгляд.

Он продолжил:

— ...Это лучшая выставка, которую я видел за последние несколько лет.

— Это еще не лучшие мои работы, — весело сказал художник, — если будет возможность, я очень надеюсь, вы сможете посетить мою студию в Австралии. Там есть несколько неопубликованных работ, и они поистине великолепны. Кстати, не хотели бы выступить в роли модели? Моя серия картин маслом "Обнаженные женщины Сицилии" еще не закончена, — художник махнул рукой, указав на висевшие на стене картины, на которых было полно чего-то похожего на мужские гениталии и еще более непонятных хаотичных линий, — и мне очень хотелось бы добавить в нее несколько мужских образов, похожих на Аполлона…

В то же мгновение Альбариньо, наконец, протиснулся из толпы.

Он словно шагнул из зрительского зала на безмолвную сцену пантомимы, и все вокруг посмотрели на него. Рыжеволосый художник был явно удивлен его внезапным появлением и спросил:

— А вы…?

— ...Я ищу кое-кого, — уклончиво сказал Альбариньо, тут же положив руку на плечо Эрсталя и слегка сжав его. Он посмотрел на него (а тот по-прежнему выглядел совершенно невозмутимым) и процедил сквозь зубы:

— Уильям?

Эрсталь поднял руку, убирая руку Альбариньо со своего плеча, и спокойно кивнул художнику:

— Прошу прощения.

Вот так Альбариньо вытащил Эрсталя из толпы под аккомпанемент голоса художника "Ой, мистер Доминго, вы еще не взяли мою визитку!". Поклонники тут же уступили им дорогу, ведь после того, как этот красноречивый "мистер Доминго" уйдет, никто больше не помешает им взять у художника автограф.

Эрсталь молча следовал за Альбариньо, словно его совершенно не волновало то, что его крепко держат за локоть. Он лишь слегка нахмурился, но все же не стал выдергивать руку из хватки Альбариньо.

На самом деле, Эрсталь был немного благодарен за то, что тот вытащил его — они оба не любили постмодернизм, и он мало что об этом знал. До того, как художник вдруг заговорил с ним, он все пытался изучить гипсовую работу, висевшую на стене и увешанную всевозможными мужскими гениталиями.

Эрсталь замечал, как Альбариньо издалека время от времени поглядывал на него, поэтому ему оставалось лишь делать вид, что он внимательно рассматривает надпись под произведением искусства, хотя, но на самом деле, на ней было только кратко написано: "Без названия, гипс, 3X4 м".

А рядом с ним стоял студент художественного факультета с настолько затуманенным взглядом, будто он не спал целый год, потом его трижды переехал грузовик и, наконец, завалился в бар и неделю курил там травку. Он внимательно изучал выключатель на стене и цокал языком в изумлении: "Как современно, как авангардно!".

Когда тот художник вдруг подбежал, чтобы заговорить с ним, Эрсталю пришлось сочинить набор слов вроде "концепции", "деконструкции" и "реконструкции", чтобы обмануть собеседника, просто потому, что, в отличие от Альбариньо, он был вежлив с незнакомцами в общественных местах, но, кажется, художник остался доволен…

Так что Эрсталь был очень рад, когда Альбариньо позвал его, независимо от того, какие мысли сейчас крутились у того в голове.

Впрочем, он уже мог догадаться, о чем тот думает.

Альбариньо затащил Эрсталя в туалет и, убедившись, что там нет посторонних, достал из подсобки табличку "На ремонте", повесил ее снаружи на дверную ручку и запер дверь. Ему было все равно, если кому-то срочно понадобится в туалет.

А Эрсталь просто смотрел на него, недовольно скрестив руки на груди:

— Альбариньо, надеюсь, у тебя нет новых аргументов по поводу сортировки носков.

В этот момент Альбариньо, заперев дверь, развернулся, посмотрел на него, немного помедлил, а затем вдруг ни с того ни с сего сказал:

— В большинстве случаев между различными художественными течениями нет особой разницы. По словам Розенкранца, уродство — это тоже особая форма эстетики…

— ...Ты притащил меня сюда и запер дверь, чтобы сказать мне это? — резко заметил Эрсталь, приподняв бровь.

— Однако, мне действительно не нравится постмодернизм, — Альбариньо полностью проигнорировал его сарказм и продолжил. — Я считаю, что постмодернисты, по сути, выставляют на всеобщее обозрение свой член, воткнутый в вазу.

Эрсталь, продолжая держать руки скрещенными на груди, холодно смотрел на него:

— И что?

— И то, — медленно произнес Альбариньо. Эрсталь услышал, как тот глубоко вздохнул, и слегка повысил голос. — Начиная с какого года это твоя так называемая "лучшая выставка, которую я видел за последние несколько лет"?

— ...Пффф…

Эрсталь не удержался и тихо рассмеялся. Если бы его старому другу, мистеру Холмсу, довелось оказаться здесь, он бы сейчас схватился за сердце и упал в обморок: он знал Эрсталя со времен университета еще до открытия юридической фирмы, и за все эти годы ему больше всего запомнилось его хмурое и недовольное выражение лица. Он с трудом мог себе представить, что или кто может заставить Эрсталя рассмеяться.

Но сейчас он действительно смеялся, причем, казалось, без всякого злого умысла, отчего мелкие морщинки в уголках его глаз разгладились. Альбариньо на пару мгновений был ошеломлен. С одной стороны, он подумал: "Мне непременно нужно запечатлеть это выражение лица", а с другой, на его щеках проявился легкий румянец, а затем он едва ли не подскочил на месте, быстро подошел к Эрсталю и схватил за плечи, с силой толкнув его к раковине. Поясница Эрсталя оказалась прижата к холодной столешнице, из-за чего ему пришлось упереться в поверхность рукой, чтобы удержать равновесие. В этот момент Альбариньо, прижав его всем телом, выглядел даже несколько разъяренным.

Конечно, у него были причины злиться. В конце концов, они давным-давно уяснили для себя принцип: тот, кто первым влюбляется, теряет преимущество в отношениях, то же самое относилось и к тонкой игре между маньяками-убийцами. Эрсталь всегда думал, что долгое время находился в невыгодном положении, ведь у Альбариньо, казалось, не было слабых мест, как и трагических детских воспоминаний... Однако после той поездки в Австрию ему показалось, что он понял, в чем секрет.

Поэтому он не мог сдержать своей улыбки, хотя в этот самый момент Альбариньо крепко сжимал пальцами его плечи, причиняя легкую боль. Эрсталь вглядывался в его лицо — в эти звериные зеленые глаза. Обычно посторонним было трудно угадать, о чем думает Альбариньо Бахус, но сейчас все было иначе.

Эрсталь тихо сказал с улыбкой:

— Я не видел настолько авангардной выставки с 2017 года.

Альбариньо, не выбирая слов, внезапно повысил голос:

— Я понял, ты спишь со мной вовсе не потому, что тебе нравятся мои произведения искусства, а просто потому, что любишь меня...!

Даже Эрсталь, повидавший слишком многое за эти годы, не мог понять логику Альбариньо. Нормальный человек в этот момент искренне сказал бы: "Ты больной?", однако он, переживший столько взлетов и падений, просто бросил на него крайне неодобрительный взгляд.

Но он больше ничего не сказал, потому что пальцы Альбариньо уже обхватили его шею. Эрсталь чувствовал, как его кровь слегка пульсирует под кожей ладоней Альбариньо. Глаза Альбариньо были широко распахнуты, а эти зеленые радужки были полны каких-то звериных, нечеловеческих слов и, конечно, "озарения".

У Альбариньо наверняка были вопросы, и он мог догадаться, что Эрсталь шутит, но какая-то часть его натуры заставляла его получить окончательный ответ. Ему хотелось спросить: "А как же череп, наполненный гранатовыми зернами, который я тебе подарил, разве он хуже церкви Пресвятой Богородицы Розарии?" — то есть "А как же я?", вот какова была суть вопроса. (прим.пер.: напомню, что череп он ему подарил в 2016-м)

И хотя пальцы Альбариньо все еще были на шее Эрсталя, тот протянул руку и нежно коснулся волос на его затылке. Он ощутил под короткой щетиной тепло кожи Альбариньо, и это был самый очевидный признак того, что это живой человек.

— Итак, — сказал Эрсталь непривычно мягким тоном, — Альбариньо, ты понял?

— Что? — Этот вопрос прозвучал так, будто он не знал ответа, но Эрсталь чувствовал, что голос Альбариньо почти полон благоговения.

— Оказывается, причина исключительности человека в том, что у него нет ни ограничений, ни привязанностей, таких как этика, мораль, закон или эмоции. Человек может вырваться из этого человеческого тела только в том случае, если ему безразлично все это, — тихо сказал Эрсталь, продолжая поглаживать каштановые кудри Альбариньо, — И как только он начинает заботиться о чем-то, его больше нельзя называть сверхчеловеком. — Он тихо спросил: — Верно, Альбариньо?

Альбариньо, конечно, не ответил. Его взгляд все еще был устремлен на мужчину перед собой, и было не понять, смотрит он то ли на губы, то ли в глаза Эрсталю.

Тот продолжил:

— В этом и заключается опасность, когда ты решаешь объективировать живого человека. Если ты хочешь считать его своей музой, это означает, что нормальная эстетическая логика неприменима ни к тебе, ни к нему. Согласно логике, присущей настоящей богине искусства, художник может считаться истинным творцом, только если он был признан музой, потому что вдохновение даруется божеством, а процесс творения — это всего лишь момент одержимости. А художники, которые не получают признания музы...

Эрсталь умолк, поскольку Альбариньо склонился, почти коснувшись его губ своими и обдавая его кожу своим теплым дыханием.

— Итак, муза, — тихо сказал Альбариньо ему на ухо, продолжая обвивать пальцами его шею, — что ты думаешь?

Эрсталь тихо вздохнул и примирительно сказал:

— Мне совершенно не нравится постмодернизм, и мне не нравятся работы этого художника. Я не понимаю, что он хотел выразить всеми этими отливками гениталий.

Эрсталь ощутил, как напряженные руки Альбариньо немного расслабились, а его губы тепло коснулись уголка его рта. Тот молчал пару секунд, а затем, окончательно перестав притворяться, прямо спросил:

— Так кто твой любимый художник?

Эрсталь был в полном недоумении, он даже не понял, как все снова вернулось к этой теме. Альбариньо был решительно настроен получить ответ.

Поэтому он улыбнулся и ответил:

— Ладно, ладно, мой любимый художник...

Зловещая пауза.

— Рембрандт.

— ...Эрсталь!!!

Эрсталь сделал правильный выбор еще до того, как Альбариньо был готов укусить его или разорвать ему шею, а именно крепко обхватил его руками и всем телом, чтобы не дать этому склонному к спонтанным действиям душевно больному убить его. Что ж, теперь они прижимались друг к другу перед раковиной в туалете художественной галереи. Эрсталь невольно начал вспоминать, из-за чего все это. Стоило ли доходить до такого из-за неотсортированных носков?

Казалось, Альбариньо очень хотел вырваться из его объятий, но, с точки зрения интенсивности тренировок, Эрсталь все же был впереди. После нескольких безуспешных попыток Альбариньо просто набросился на него с поцелуями, злобно кусая Эрсталя зубами за нижнюю губу, пока нежная кожа не покраснела и не распухла.

Когда он начал ласкать его рукой, Эрсталь перехватил тыльную сторону его ладони.

— Серьезно? — он слегка повысил голос. — Здесь? В художественной галерее моего босса?

— По крайней мере, я уверен, что туалет здесь действительно чистый, — тихо проворчал Альбариньо ему на ухо, одновременно с этим с необычайной ловкостью расстегивая пуговицы его жилета одну за другой и скользя пальцами по мягкому, гладкому шелку. — Наверняка из-за того, что ты каждый день носишь эти дурацкие костюмы-тройки, художник принял тебя за спекулянта произведениями искусства. 

Эрсталь не стал напоминать Альбариньо, кто именно заказал для него совершенно ненужный ему смокинг, к тому же, костюм, который был на нем сейчас, был заказан у итальянского портного, с которым был знаком Альбариньо. Впрочем, в этот момент лучше было не раздражать его — и тут его мысли несколько застопорились, потому что Альбариньо запустил руку ему под рубашку, надавив всеми пятью пальцами ему на живот и слегка утопая их кончиками в упругих мышцах.

— Даже не думай, что я буду снизу, — предупредил Эрсталь. — Я не собираюсь разгуливать в общественных местах с чужой спермой… 

Альбариньо немного подумал, а затем вырвался из объятий Эрсталя, засунул другую руку в карман штанов и вытащил оттуда презерватив.

Проблема была в том, что ранее этот человек даже ключи от машины поленился положить в карман, и сейчас они были у Эрсталя. Он уставился на презерватив, появившийся в руке Альбариньо, словно по волшебству, и наконец не выдержал. Он нахмурился и сказал: 

— Ты больной, что ли? 

Альбариньо не обратил на него внимания. Этот человек — редко терпевший поражения, художник и убийца — с энтузиазмом снова прильнул к губам Эрсталя и с прилипшей к губам улыбкой пробормотал между поцелуями: 

— Ссориться из-за сортировки носков — это просто идиотизм. 

Хотя это вовсе не означает, что после этого он начнет сортировать носки, беспомощно подумал Эрсталь, когда его усадили на раковину. 

Человеку следовало понимать, что, когда его партнеру уже за сорок, они уже давно перешагнули тот возраст, когда можно страстно трахаться перед раковиной в туалете. 

Эта мысль смутно промелькнула в голове Эрсталя, а он тем временем тратил большую часть своих сил на то, чтобы хвататься рукой за Альбариньо, поскольку попросту не мог удержать равновесие. Вот что происходит, когда взрослый мужчина ростом больше метра восьмидесяти сидит на краю мраморной раковины, а холодная столешница заставляет мышцы его обнаженных ягодиц судорожно сжиматься. Другой рукой он упирался в каменную поверхность под собой, обеими ногами обхватив талию Альбариньо. 

Он чувствовал, как что-то вязкое стекает по его ягодицам. И, черт возьми, эти липкое ощущение почти тонуло в приливах онемения, вызванных вторжением в его тело, но он все же мог представить, как трудно будет это отмыть после всего. И если тот посмеет оставить хоть малейшее пятно на его одежде, он непременно вытащит спрятанный нож и воткнет его в тело Альбариньо. 

К сожалению, Альбариньо, похоже, понял его намерения, хотя Эрсталь был почти уверен, что выражение его лица оставалось бесстрастным; но, так или иначе, Альбариньо потянулся и, схватив его за лодыжку, закинул его ногу себе на плечо. Эрсталь тихо застонал, он уже почти вышел из возраста для такой гимнастики. А затем Альбариньо быстро расстегнул ножны ножа, прикрепленные к лодыжке Эрсталя, и тот услышал глухой стук их падения на пол. 

Эрсталь нахмурился и схватил Альбариньо за волосы.

Его хватка была не слишком сильной, но Альбариньо зашипел и бесстыдно прижался к нему: его одежда была в полном порядке, а вот на Эрстале все слои были небрежно расстегнуты, и теперь ткань липла к вспотевшей коже. Альбариньо опустил голову, целуя влажными губами безупречную кожу на его груди, выступающие ключицы и ареолы сосков, цвет которых был таким же бледно-розовым, как и его губы. 

Эрсталь чувствовал, как горячее дыхание другого волнами обдавало его кожу, а губы ласкали его с благоговением жреца, преклонившего колени в храме и целующего изваяние божества. Альбариньо что-то невнятно бормотал сначала на испанском, потом на немецком, а затем и на английском.

Эрсталь протянул руку, прижав пальцы к его губам и останавливая эту болтовню. 

Тогда Альбариньо приподнял голову, его влажные от пота кудри прилипли к гладкому лбу, а расширенные зрачки стали похожи на два черных болота. Его подбородок прижимался к груди Эрсталя, губы почти касались его сердца, и тогда Эрсталь прижал ладонь к его затылку, стараясь не дать своему голосу дрогнуть от прерывистого дыхания.

Он спросил:

— Оно того стоит? 

Потому что после поездки в Австрию, или, точнее, после того, как Альбариньо в последнем разговоре намекнул Эрсталю, на свою обеспокоенность тем, что «Не перестанешь ли ты однажды хотеть убивать?», Эрсталь вдруг осознал истину, которая должна была быть очевидной. 

Револьвер отца Альбариньо был не единственным возможным финалом их будущего, потому что Альбариньо может оказаться вовсе не единственным, кому это наскучит. Скука любой из сторон может привести к катастрофическим последствиям и, скорее всего, закончится смертью одного из них.

Произведение искусства (или тот, кого считают произведением искусства) не должно презирать своего создателя, как Мона Лиза не должна говорить да Винчи: «Я думаю, что Рафаэль — величайший художник эпохи Возрождения». Неодушевленные предметы не могут предать своих создателей, поэтому, конечно, Мона Лиза не предаст, Психея не предаст, а вот Эрсталь Армалайт вполне может.

Наверное, Альбариньо тоже давно это понял. Он должен был осознать, что если они поставят себя на место творца и творения, то у Эрсталя будет больше способов нарушить баланс между ними, чем у Альбариньо, которому может однажды наскучить его нынешняя жизнь.

"Наскучить" — какое ужасное слово. Любовь обычных людей меняется под влиянием гормонов и других веществ, но любовь художника неизменна, пока не появится творение получше.

…Интересно, осознав это, думал ли Альбариньо о том, что тогда делать? Представлял ли он себе тот день, когда Эрсталь решит больше не убивать и жить обычной жизнью, или день, когда Эрсталю надоест "творческий подход" Воскресного садовника? Они были почти родственными душами, но однажды это время тоже пройдет? Не это ли причина, по которой Альбариньо теряет самообладание всякий раз, когда видит, как Эрсталь хвалит других художников? 

(И больше всего Эрсталя шокировало то, что этот человек в самом деле способен потерять самообладание). 

В его голове промелькнули всевозможные варианты. Он мог бы вообразить любой из ответов, но, к сожалению, Альбариньо был не из тех, кого можно предсказать. Он еще больше сократил расстояние между ними, позволяя их телам тепло прижаться друг к другу, и нежно потерся губами о порозовевшую от возбуждения щеку Эрсталя.

— А почему не стоит? — тихо спросил Альбариньо в ответ. — Ты так красиво кончаешь. 

Да, Эрсталь вынужден был признать, что сейчас его член оказался зажат между их телами, и, хотя он не до конца затвердел, но все же истекал спермой. Иногда так бывает, когда тебя заставляют кончить два раза подряд, и у всех людей действительно есть рефрактерный период. Но ответ Альбариньо заставил Эрсталя еще больше захотеть дернуть его за волосы; его ноги все еще дрожали, но как только он нахмурился, тот улыбнулся и поцеловал его в губы. 

Поэтому в итоге он так и не смог ничего возразить, и когда Альбариньо тоже кончил, и они вдвоем попытались найти более удобную позу на нагретом телами мраморе, Эрсталь осознал, что у него остался только один вопрос. 

— И каково тебе ощущать себя "человеком"? — спокойно спросил он, проводя кончиками пальцев по коже на затылке Альбариньо. — Видишь, когда у тебя появляются желания, как и у других людей, наступает момент, когда тебе могут причинить боль.

— Ужасно, — тихо пробормотал Альбариньо. Он склонил голову и слегка коснулся губ Эрсталя своими, словно кроткий и дружелюбный олень. — Теперь я понимаю, что чувствовал Макбет. Чувство, когда не можешь удержать в руках высшую власть, ужасно — а ты? Каково тебе держать петлю на чьей-то шее?

Эрсталь несколько секунд молчал, будто над чем-то размышляя. Они находились в туалете совсем одни. Мраморная столешница за его спиной была холодной и твердой, обстановка была не очень уютной, и казалось, что сейчас не самое подходящее время для таких слов. 

Но... 

— Ал, — наконец, тихо сказал Эрсталь. — Я чувствую себя свободным.

Хелер Иста стоял в коридоре за пределами выставочного зала. Посещаемость выставки в этот день его устраивала, но экспонаты в зале совсем не радовали. Прежде чем его заместитель Фрэнсис потряс перед ним отчетом с пугающим дефицитом бюджета, он намеревался выставить в этом зале серию витражей эпохи модерна, но, к сожалению, его планы не осуществились.

("Не хочу тебя расстраивать, Хелер", — сказал ему Фрэнсис, и его тон был таким нежным, словно он утешал плачущего ребенка. — "Но, согласно предварительным маркетинговым исследованиям, большинству людей эти витражи неинтересны, ничего не поделаешь").

Не говоря уже о том, что люди в этом зале сейчас пахли, как большое болото, обладающее собственным разумом. Когда он так говорил вслух, обычно половина думала, что он шутит, а другая — что он сумасшедший — в любом случае, это его еще больше расстраивало. 

Хелер Иста задумался, достал свой мобильный телефон и набрал Габриэль Моргенштерн. Через мгновение из трубки донесся ее голос, все такой же сладкий и ленивый:

— Хелер?

— Думаю, мой прежний план вот-вот сработает, — прямо заявил Хелер, видимо, они уже обсуждали это ранее.

— Что? Тот план, где "в моем музее проходит настолько ужасная выставка, что я хочу найти того, кто убьет этого художника"? — с интересом спросила Габриэль. Как и всегда, ее интересовали вещи, не связанные с работой. — Кого ты нанял? Неужели Воскресного садовника? 

— Я еще не говорил с ним, —Хелер вспомнил его грозную фигуру, — но думаю, это вполне возможно. Кажется, он с самого начала хотел кого-то убить.

— Здорово, — сухо ответила Габриэль. — Если художник умрет во время выставки, билеты точно будут нарасхват. 

— А потом Фрэнсис приставит пистолет к моей голове, — вздохнул Хелер. 

— Тебе следовало уяснить это, прежде чем пытаться что-то сделать, — серьезно предупредила Габриэль. — Если бы я захотела сделать что-то подобное, Заха тоже приставил бы пистолет к моей голове. 

— В общем, я все еще надеюсь на Воскресного садовника. Думаю, он не потерпит, чтобы художник, делающий гипсовые слепки слоновьего навоза, разговаривал с его мужем, — отметил Хелер. — Кстати, мне кажется, они сейчас трахаются в туалете моей галереи.

И что могла сказать на это Габриэль? Габриэль могла сказать только:

—Вау.

Когда Эрсталь и Альбариньо наконец вышли из туалета и по пути сняли табличку "На ремонте", висевшую там уже несколько десятков минут, снаружи стоял человек с искаженным лицом, держась за живот и скрючив ноги. А еще у него случайно оказались очень знакомые рыжие волосы. Упс! 

Альбариньо радостно поприветствовал его: 

— Здравствуйте, мистер художник-постмодернист. 

Художник, чье имя Альбариньо так и не запомнил, злобно посмотрел на него. Эрсталь сухо кашлянул, давая понять своему спутнику, что не стоит столь беспричинно задирать нос, а тот действительно сейчас выглядел как распустивший хвост павлин. 

Они разошлись, и Альбариньо толкнул Эрсталя локтем: 

— Если честно, то у меня все-таки больше, чем тот на гипсовой стене из членов? Я видел, как ты долго на него пялился. 

Эрсталю очень хотелось отметить, что работа называется вовсе не "Гипсовая стена из членов", но сдержался. 

Альбариньо снова сказал: 

— Если он так долго ждал у двери, то наверняка знает, чем мы занимались. Я тебе говорил, что ты стонал очень громко? 

Эрсталь снова сдержался, хотя его брови уже немного нахмурились, отчего между ними пролегла легкая тень. 

И снова Альбариньо сказал:

— Эрсталь...

— Альбариньо, — не выдержал тот. — Если продолжишь болтать чепуху, то по возвращению домой разберешь все мои высушенные носки.

Альбариньо послушно закрыл рот.

Его хватило меньше чем на две минуты, и он снова заговорил: 

— Эрсталь, у меня есть еще один вопрос: можно, я...? 

— Нет, — отрезал Эрсталь. 

— Почему нет? — возразил Альбариньо. — У меня сейчас возникла отличная идея. Если мы установим художника-постмодерниста перед музеем, где в основном представлены классические работы... 

— Потому что нам лучше не убивать его, когда мой босс организует выставку, — сказал Эрсталь, ощутив головную боль. — Мнение Исты не так уж и важно, зато его заместитель станет преследовать меня и читать нотации, мол, нельзя ли было подождать, когда он покинет страну?... 

— Ладно, — спустя мгновение радостно ответил Альбариньо и добавил. — Возможность еще представится.

Примечание автора:

Название имитирует пьесу Эдварда Олби "Кто боится Вирджинии Вулф". Йозеф Бойс — немецкий художник-постмодернист, одна из известных работ которого "Как объяснить живопись мертвому кролику".

От переводчика:

* Сюрстремминг — шведское национальное блюдо, представляющее собой консервированную тухлую сельдь с кошмарным запахом, но очень необычным вкусом.

** Эффект зловещей долины — это психологический феномен, при котором люди испытывают чувство дискомфорта и неприязни к объектам, которые выглядят почти как люди, но не совсем.

*** По легенде, мать Ахилла, богиня Фетида, окунула его в воды реки Стикс, чтобы сделать его неуязвимым. Однако она держала его за пятку, и эта часть тела осталась уязвимой. Позже именно в пятку Ахилл был смертельно ранен стрелой Париса, что привело к его гибели.

Таким образом, "Ахиллесова пята" стала символом единственной слабости, уязвимого места.

http://bllate.org/book/14913/1609013