Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Экстра 10. Жив, а не умер демон во мне

(М. Цветаева “Жив, а не умер…”)

— Что? — мистер Армалайт нахмурился. — Повтори еще раз.

Был уже вечер, солнце клонилось к закату, и Эрсталь стоял с Альбариньо у двери дома, откуда открывался вид на пологий склон холма и реку вдали. 

Дом стоял посреди обширных полей и пустошей, и, хотя они купили его всего несколько месяцев назад, он уже был приведен в порядок. Газон во дворе был аккуратно подстрижен, поздние розы и лилии, посаженные Альбариньо в саду, были полны жизни, а осенние краски окрашивали все в насыщенный темно-золотистый цвет... Какая чудесная погода! Когда твой босс достаточно добр, чтобы дать тебе несколько выходных, можно насладиться этим приятным временем года.

Но Эрсталь явно не мог наслаждаться. Скорее, его жизнь всегда была полна разного рода неожиданностей.

Например, как сейчас: его помощница — точнее бывшая помощница, а теперь девушка, ведущая дела самостоятельно — мисс Эмма Грант стояла напротив, а у ног этой красивой блондинки сидела большая длинношерстная собака. Шерсть на ее спине которой была блестящей и черной, на животе — белоснежной, а на морде и лапах виднелись коричневые пятна. 

Это был взрослый бернский зенненхунд *. 

— Пожалуйста, приютите ее на несколько дней! Мистер Иста внезапно сообщил, что мне нужно ехать в командировку в Штаты, и сейчас уже поздно искать для нее передержку. Я вернусь максимум через неделю, пожалуйста, выручите меня!

Эмма сложила руки в молитвенном жесте и непрерывно трясла ими, совсем не похожая на ту собранную девушку, какой она была в юридической фирме. Возможно, Эрсталю показалось, но после того, как Эмма узнала, что он серийный убийца, она стала вести себя с ним более непринужденно. Где логика? 

Эмма была юристом, специализирующимся на международном праве, и Хелер Иста нанял ее для ведения судебных процессов в разных странах. В настоящее время у нее была лицензия на юридическую практику в штатах Вестерленд, Нью-Йорк, Канзас и округе Колумбия, поэтому Штаты были практически единственным местом, куда она ездила в командировки (однако Эрсталь слышал, что их босс хочет, чтобы она сдала экзамен на получение британской юридической лицензии).

Как правило, Эмма успевала организовать свою жизнь перед поездкой, за исключением случаев, когда ей внезапно сообщали о командировке за несколько часов до вылета. 

И теперь она с отчаянием обнаружила, что в нескольких знакомых ей зоомагазинах, предлагающих передержку, все места уже забронированы; к тому же она приехала в Хокстон всего несколько месяцев назад и еще не обзавелась близкими друзьями, поэтому ей не на кого было оставить животное. В безвыходной ситуации человек проявляет безграничную смелость, и Эмма придумала выход — отдать свою любимую собаку на попечение своему бывшему начальнику.

...Хотя бывший начальник и его супруг — оба серийные убийцы, но сейчас не было других вариантов, верно? 

Эмма и ее собака смотрели на Эрсталя, и обе пары глаз были одинаково влажными и блестели. Эрсталь почувствовал, как несколько слов застряли у него в горле, и он не смог вымолвить ни слова. Он не любил домашних животных, но и отказать Эмме тоже не мог: хоть он и был убийцей, сексуальным извращенцем и контрол-фриком, в ситуациях, когда перед ним находилась не его жертва, он поступал в соответствии с основными моральными устоями общества, как и любой нормальный человек.

А нормальный человек обычно не отказывает в помощи коллеге («можно сказать, подруге», — сказала бы Эмма) приютить собаку на несколько дней. 

Альбариньо спросил:

— Ты переехала в эту страну всего несколько месяцев назад и уже завела питомца?

— Я взяла ее из приюта, ее бросили хозяева. Кстати, ее зовут Габи, — с невольной улыбкой представила собаку Эмма. — А почему завела — все просто, мне нравится моя нынешняя работа, поэтому я планирую обосноваться в этом городе. Разве это не один из пунктов, чтобы «обосноваться»? Постараться купить комфортный дом поблизости, завести пару собак, а потом и парня... Хотя мне сейчас часто приходится ездить в командировки, и содержать животное одной сложновато, но если я потом буду жить с кем-то, то он сможет присматривать за собакой в мое отсутствие. —  Она немного помолчала и застенчиво улыбнулась. — Конечно, это всего лишь мои планы на жизнь.

Эрсталь же подумал, что ей не стоит так стесняться. Дом с садом, любящие супруги, дети и собака — возможно, это и есть стереотипное представление большинства людей о среднем классе. Он помнил, как в детстве, по дороге домой из школы проходил мимо красивых белых домов в центре Уайт-Оука, и когда он видел домохозяек с элегантными прическами, ухаживающих за садом, у него тоже возникало такое смутное желание. В то время у его отца было лишь несколько мятых купюр в кармане и неприятный запах алкоголя, а его мать была неизвестно где, возможно, уже живя счастливо.

Позже он вырос и зажил относительно благополучной жизнью в глазах других — достойная работа, высокий социальный статус и дорогая квартира в центре города. Люди ничего не знали о пропитанных кровью перчатках, спрятанных в багажнике, и о телах, подвешенных на струнах, но в их глазах у него была иная неполноценность.

— Тебе тоже стоит начать встречаться с девушкой, — однажды предложил Холмс, увидев, что он ест на обед безвкусный салат. — Мне бы очень хотелось, чтобы кто-нибудь позаботился о тебе.

Но это было невозможно. Только Вестерлендский пианист знал, какая пропасть отделяет его от белого дома, сада, детей и собаки. Когда горячая кровь стекала по его пальцам, когда в его груди вечно пылал греховный, невыразимый огонь, он тоже задумывался об этом вопросе. Если бы у него была такая возможность — та, которой у него никогда не было из-за терзающей его душу колющей боли — смог бы он жить такой идеальной жизнью? 

Эрсталь на мгновение отвлекся на воспоминания, а Альбариньо уже присел на корточки, пытаясь с энтузиазмом погладить по голове бернского зенненхунда по имени “Габи”. Кажется, мнение Эрсталя уже было неважно, поскольку Альбариньо уже обсуждал с Эммой корма для собак, количество воды и тому подобное.

Пока они разговаривали, собака все время увиливала от рук Альбариньо; странно, из них двоих именно он казался более дружелюбным, но по какой-то причине животные и дети, казалось, больше благоволили Эрсталю. Возможно, это было неким первобытным инстинктом избегания опасности. 

— Я положила ее корм, миску и игрушки в багажник, сейчас принесу, — говорила Эмма. — Просто давайте ей корм. По выходным я обычно готовлю ей еду сама, но не буду вас утруждать, все равно это всего лишь на неделю. — Сказав это, она задумалась, а затем добавила: — Пожалуйста, не кормите ее сырым мясом… я имею в виду, любым мясом неизвестного происхождения. 

Альбариньо со странным выражением посмотрел на нее:

— По-твоему, я персонаж из триллера, который станет скармливать собаке части тел? 

— В реальной жизни тоже есть такие люди! Нам уже попадались такие дела, правда, мистер Армалайт? Тот парень убил кучу людей и скормил их свиньям на своей ферме, — Эмма широко распахнула глаза, и это выглядело скорее комично, чем удивленно. 

О чем эти двое вообще говорят?

— Нет, погодите, — не выдержал Эрсталь и прервал их. — Альбариньо, мы что, ее возьмем?

— А почему нет? — возразил тот, энергично наклоняясь вперед, чтобы успеть погладить пушистую голову, пока собака окончательно не увернулась. — Все равно это всего на неделю, у меня в детстве тоже была собака.

Ах, да. Уважаемый доктор Чарльз Бахус с женой и ребенком —  эта семья действительно выглядела так, будто у них есть собака, настоящая идиллия среднего класса. По какой-то причине, в голове Эрсталя возникла картина, как незнакомый ему доктор, улыбаясь, обнимает за плечи свою жену и сына, фотографируясь с собакой на фоне собственного сада. 

Но Эмму не волновали эти мелочи, казалось, она испытывала огромное облегчение, поскольку сильно переживала из-за поисков передержки.

— Тогда доверяю ее вам! — сказала она, присела и нежно погладила Габи по спине. — Идем, Габи. Какое-то время ты поживешь с этими людьми. 

Собака, следуя указаниям Эммы, послушно и осторожно обнюхала руки обоих, и Эрсталь понадеялся, что она не учует неудаляемый запах крови на пальцах кого-то из них. Говорят, у собак очень острое обоняние. Но, кажется, этого не случилось, во всяком случае, тревожно лаять она не стала. 

Наконец, подбадриваемая Эммой, она села у ног этих двоих и мохнатой мордой ткнулась в штанину Эрсталя. Он почувствовал мимолетное теплое прикосновение через ткань брюк. Возможно, он вел себя с этим домашним животным слишком скованно, но Эмма, глядя на них, вдруг улыбнулась.

Эрсталь спросил, в чем дело, и она ответила:

— Теперь вы выглядите настоящей парой. Без обид, мистер Армалайт, раньше вы не были похожи на человека, который выберет себе спутника до конца жизни, но сейчас… 

Она протянула руку и жестом обвела собаку, сад, за которым тщательно ухаживал Альбариньо, и самого Альбариньо. На том был надет фартук с рисунками кроликов, потому что, когда в дверь позвонила Эмма, он взбивал сливки на кухне.

— Вы выглядите как очень теплая семья, — немного подумав, заключила Эмма. 

— Так ты понял?

Спросил Альбариньо тем же вечером, когда насыпал корм в миску для собаки. 

Они только закончили ужинать, гудела посудомоечная машина, а Эрсталь сидел на диване в гостиной и читал сборник стихов, купленный в книжном магазине. Это была любовная лирика, вовсе не то, что любил читать Эрсталь. Но сборник был на испанском, и, чтобы не забыть с таким трудом освоенный язык, он, нахмурившись, читал его. 

Он оторвал взгляд от стихов на испанском и спросил:

— Понял что? 

— У людей есть заблуждения, что «человек, который хорошо относится к собакам, не может быть плохим», или «серийный убийца наверняка издевается над животными», —сказал Альбариньо. — А с другой стороны, как и в случае с Эммой, когда люди принимают решение «остепениться», то в качестве символа начинают заводить себе питомцев, поскольку это требует ответственности… 

— И что? — Эрсталь посмотрел на Альбариньо поверх страниц книги. 

В большинстве случаев он понимал недосказанное им. 

— Ты собираешься остепениться? 

Он спросил это, стоя на коленях на полу и наблюдая, как собака ест. Закончив с чавканьем уплетать корм, Габи завиляла хвостом и лизнула руку Альбариньо, забыв про всю свою настороженность по отношению к нему, которую демонстрировала несколько часов назад. 

Эрсталь ответил не сразу:

— Тебя это так беспокоит? 

Прошло уже почти два года с тех пор, как они покинули церковь Пресвятой Богородицы Розарии в Вестерленде. В Испании они убили троих человек, двоих из которых выбрал Альбариньо, а после переезда в Хокстон они убили еще одного, потому что банда по ошибке попыталась обчистить кассу Альбариньо. Откровенно говоря, частота преступлений Вестерлендского пианиста и Воскресного садовника теперь была намного ниже, чем в те сумасшедшие два года в Вестерленде, и, если бы Эрсталь был вынужден прокомментировать это, он бы сказал, что прежняя жизнь, полная скитаний и постоянных переживаний быть арестованными полицией, не очень подходила для их планов по убийствам.

А теперь их жизнь наконец-то начала понемногу налаживаться. Дом в своей собственности, искусно оформленный интерьер и посаженные в саду растения были тому подтверждением: но есть разница между "остепениться" и "осесть". 

Эрсталь смотрел на Альбариньо, но тот лишь смотрел на собаку настолько сосредоточенно, что не удостоил его ни единым взглядом. Однако это не помешало Эрсталю понять скрытый смысл его вопроса, так же, как и тогда в "Музее искусств Люсинды".

Альбариньо выражал некоторое беспокойство, потому что истинные произведения искусства не отвергают своих создателей.

Такой человек, как Альбариньо, конечно, хотел бы, чтобы Эрсталь сказал ему: "В моих глазах ты лучший художник" (и Эрсталь подозревал, что эта фраза была бы для Альбариньо важнее, чем "Я люблю тебя"), поэтому он не мог допустить, чтобы его муза отказалась от источника своей страсти, то есть от убийств.

Таким образом, главная проблема, с которой они сейчас столкнулись, заключалась в следующем: как сказала Ольга Молотова, Воскресный садовник может остановиться, но он просто не хочет; а если однажды Вестерлендский пианист тоже сможет остановиться, то захочет ли? 

Странно, ведь прошло двадцать два месяца с тех пор, как они покинули Вестерленд, но они никогда всерьез не обсуждали этот вопрос. Даже сидя на террасе замка в Мельке, даже в "Музее искусств Люсинды", они лишь тщательно прятали этот вопрос за другими словами. 

Эрсталь признавал, что раньше даже никогда не задумывался, может и хочет ли он остановиться. До смерти Страйдера его жизнь была огненным потоком под ледником, безумием, скрывавшимся под оболочкой спокойствия. Страйдер был недостоин стать его смертельным врагом, но он все еще жил в оковах и клетке, которые сам же себе создал. После смерти Страйдера он получил от Альбариньо ключ к побегу из клетки и обрел свободу, вернув себе контроль над своей жизнью.... Это было прекрасное, расслабляющее, похожее на сон время, так что только сейчас он увидел вещи перед собой, разложенные, словно дары.

И эти дары говорили: перед тобой то, что ты уже получил. Итак, хочешь ли ты прожить ту жизнь, о которой мечтал в детстве? 

Эрсталь сидел в мягком кресле, перебирая пальцами страницы старой книги. Хокстон располагался высоко над уровнем моря, и осенние ночи уже были довольно прохладными, поэтому в камине их дома потрескивал огонь, источая запах сосны. Габи после еды предпочла лечь на ковер, уложив тяжелую голову ему на тапочки; Альбариньо взял мешок с собачим кормом и миску и встал, делая вид, что никакого вопроса и не было, возможно, потому, что не надеялся получить ответ.

Какая сцена: собственный дом, сад, собака, "возлюбленный" — и сердце, которое не борется в оковах и не чувствует боли.

Сможет ли Вестерлендский пианист остановиться? 

Эрсталь понимал, что Альбариньо хочет получить ответ, потому что в хрупких отношениях между художником и музой, между творцом и произведением искусства это повлияет на направление их будущей жизни. Но Эрсталь также знал, что пока не может ответить, подобно тому, как с рождения вечно голодный человек вдруг оказывается на пиру и не может сказать, какое блюдо самое вкусное, или тот, кто родился рабом, также не может сказать, какую жизнь он хотел бы прожить, обретя свободу. 

Поэтому он мог лишь молчать и смотреть в спину Альбариньо, пока тот убирался в комнате. Он догадывался, что его взгляд был полон любви.

Следующие несколько дней должны были быть легкими. Пока Эмма Грант усердно работала в командировке в Штатах, ее бывший начальник наслаждался неделей отпуска, поскольку только что завершил консультационную работу по важному делу. Но, несмотря на это, Эрсталь все равно проснулся раньше восьми.

Биологические часы Эрсталя всегда были нерегулярными, сам он любил поваляться в постели, и для него встать самостоятельно раньше восьми было практически невозможно. Поэтому, на самом деле, его разбудили. Когда он заморгал и растерянно уставился в потолок, ему показалось, что он слышит крик Альбариньо в гостиной.

И хотя было трудно себе представить «кричавшего» Альбариньо, тем не менее, он все же кричал. Завернувшись в халат, Эрсталь вышел из спальни, все еще находясь в полусонном состоянии. Он смутно подумал: в каких случаях люди обычно кричат дома? Когда домохозяйка обнаруживает в гостиной змею? 

Но в гостиной никакой змеи не было. Когда Эрсталь прибыл на место происшествия, Альбариньо стоял на коленях на полу и отчаянно тряс огромного бернского зенненхунда. Услышав шаги Эрсталя, он посмотрел на него, и его голос буквально дрожал.

— Она съела мои эскизы! — обвинил Альбариньо.

Ошметки его альбома лежали на полу, разорванные в клочья, и большую часть содержимого уже было не разобрать. Альбариньо так и не сделал ни одного нормального наброска, большая часть его рисунков была заполнена костями и разными цветами, а от того листа, который съела собака, остался лишь небольшой кусочек. Эрсталь поднял этот фрагмент и обнаружил в углу страницы свое лицо.

— А это что? — спросил Эрсталь, и интуиция подсказывала ему, что ответ ему не понравится. 

— Это мой любимый эскиз, — голос Альбариньо звучал так, словно он был убит горем. — Тот, где ты стоишь обнаженный на раковине, из которой была рождена Венера **. 

— ...Что ж, удачно съела, — бесстрастно заявил Эрсталь, едва не сунув и этот клочок бумаги в пасть собаке.

Он вдруг осознал, что из этой псины вышел бы прекрасный шредер.

Затем, исключительно чтобы утешить надувшего губы Альбариньо, он предложил:

— Я слышал, что собаки разносят дом, потому что у них много энергии, которую им некуда девать. Может, сходишь с ней погулять? 

— Почему бы тебе не пойти со мной? — сказал Альбариньо, все еще отчаянно пытаясь что-то вытащить из пасти собаки, но у этого бернского зенненхунда во рту уже ничего не осталось.

— Потому что ты первым пообещал Эмме, — безжалостно указал Эрсталь.

Но, несмотря на это, они вместе гордо повели эту чрезмерно энергичную собаку в самый большой собачий парк в городе. По мнению Эрсталя, вся эта сцена была до смешного глупой, ведь "мужчина в костюме" и "парк пушистых собак" явно не сочетались. И совершенно неожиданно они встретили в парке постоянного клиента цветочного магазина Альбариньо — азиата по имени Стивен Оуян. 

Они встретили его, когда тот только вошел в парк. Его тащили за собой два взрослых золотистых ретривера на поводках, а за ним следовали две девочки-подростка с собачьими фрисби. 

Стивен Оуян казался хорошим отцом, который любит семью и проводит выходные, играя с дочками в парке развлечений, а Альбариньо и Эрсталь явно были не из таких, что заставило Оуяна, завидев их, улыбнуться с примесью полного удивления. 

— Я не ожидал встретить вас здесь, — сказал он владельцу цветочного магазина, а затем бросил изучающий взгляд на стоявшего в стороне Эрсталя. — А это...? 

— Это мой супруг, о котором я вам говорил, — Альбариньо расплылся в радостной улыбке, а Эрсталь весьма холодно кивнул в ответ. Ему было слишком лениво притворяться сейчас радушным.

Но Оуяну, казалось было все равно. Он присел на корточки, отстегивая ошейники золотистых ретриверов, и отпустил собак играть с девочками во фрисби. Его взгляд, когда он смотрел на своих дочерей, был до невозможного теплым, но он все же проявлял интерес к владельцу цветочного магазина, с которым недавно познакомился:

— Не ожидал, что у вас тоже есть собака.

— Это собака подруги моего мужа, просто гостит у нас на несколько дней, — объяснил Альбариньо, а Эрсталю очень хотелось сказать, что Эмма на самом деле не его подруга, они просто коллеги. Но потом он почему-то подумал, что, если он действительно скажет это, Эмма надует преувеличенную гримасу.

(Ранее они обсуждали этот вопрос о "друзьях", и Эрсталь спросил Альбариньо, почему ему кажется, что в последнее время Эмма ведет себя с ним более дружелюбно. Альбариньо ответил: "Возможно, она, наконец, поняла, что ты каждый день ходил с кислой миной не потому, что она плохо работала, а потому, что ты психически нездоров".)

Альбариньо и Оуян погрузились в утомительный процесс социального общения, который происходит, когда встречаешь знакомых в парке для собак, и они считают, что могут по-дружески поболтать с тобой.  Они отправили Габи играть с девочками во фрисби, а сами были вынуждены говорить со Стивеном Оуяном о погоде, ценах на овощи и последних новостях.

Эрсталя не интересовали цены на овощи, и пока Альбариньо разговаривал, он постоянно отвлекался. Сегодня была ясная погода, в небе клубились белые облака, напоминая пушистую вату, парк был наполнен собачьем лаем и детскими криками, что заставляло его немного тосковать по своему креслу и сборнику стихов на испанском.

На третий день пребывания бернского зенненхунда в их доме им пришлось внепланово поехать в супермаркет, потому что Альбариньо попытался приготовить корм для собаки (без человеческих тканей), но по первости переоценил свои навыки и недооценил аппетит крупной собаки. 

В итоге им пришлось пойти в супермаркет, чтобы пополнить запасы израсходованных ингредиентов. Эрсталю не очень-то хотелось ехать в магазин на "Астон Мартине", а Альбариньо постоянно тревожился, что собака съест что-нибудь еще, чего она есть не должна, пока их не будет дома. Этот супермаркет им порекомендовал Стивен Оуян. Говорили, овощи и мясо там хорошего качества и по низким ценам.

Разобравшись с продуктами, Альбариньо невольно завернул в соседний магазин ножей, и Эрсталю оставалось только ждать его в машине с кучей сельдерея, гороха и молодой морковки. Альбариньо вернулся с блестящим охотничьим ножом — точно таким же, как и те три, которые уже были дома. 

Когда Эрсталь указал на это, Альбариньо пробормотал:

— Те, что дома, не так удобны в использовании, на этот раз я купил более известный бренд... Разве ты не чувствуешь?

Конечно, Эрсталь не чувствовал. Он использовал охотничий нож, чтобы слушать человеческие вопли, и главное, чтобы нож не был тупым, остальное не имело значения. Но Альбариньо хотел, чтобы его нож резал, как по маслу. 

Размышляя об этом, он положил руки на руль и услышал стон Альбариньо:

— Я забыл купить в супермаркете молоток для мяса, — объяснил он, нахмурившись, когда Эрсталь посмотрел на него. — На кухне его всегда не хватало. Ты не заметил, что я в последнее время даже стейки не покупал? 

К сожалению, Эрсталь действительно не заметил, он совершенно не разбирался в кухонных принадлежностях. Когда он жил со своим отцом, на кухне была всего одна кастрюля, поэтому он мог готовить только ту пищу, "которой можно наесться, но она не вкусная". 

— В следующий раз можешь приклеить памятку на холодильник, — посоветовал Эрсталь. Он видел, что так всегда делают главные герои скучных мелодрам, которые смотрел Альбариньо. 

Позже Альбариньо так и сделал. Но обнаружив, что тот помимо памятки "Не забыть купить молоток для мяса", приклеил еще и "Не забыть пополнить запасы презервативов в тумбочке", "То, что в подвале, скоро протухнет" и "Сегодня вечером я хочу быть снизу", Эрсталь почувствовал сожаление.

На четвертый день Эрсталя вызвали в компанию его коллеги, чтобы срочно поработать три часа сверхурочно и исправить ошибки парня, который чуть не провалил дело. У него были основания полагать, что если бы этот тупица в самом деле провалил его, то какой-нибудь верный подручный Хелера Исты незаметно возник бы за спиной этого парня и залил бы его цементом.

Когда он закончил работу, был уже вечер, погода была ясная и немного ветреная, поэтому на улице было довольно прохладно. Он проехал мимо небольшой, украшенной розами и лилиями церкви, где проходила свадьба. Машины выстроились перед церковью, почти перегородив улицу, и раздались оглушительные аплодисменты, когда жених поцеловал невесту.

Пока он медленно продвигался в пробке, ему позвонил Альбариньо и спросил, не хочет ли он на ужин пасту с морепродуктами. 

— Не мог бы ты по дороге домой заскочить в наш любимый магазин и купить макароны? Дома осталось мало, не хватит даже на раз, — сказал он. Эрсталь ответил "хорошо", и Альбариньо добавил: — Нужны ребристые ротини, только не перепутай их с гладкими... Ты ведь можешь их отличить? 

Эрсталь в гневе бросил трубку. 

В результате, когда он вернулся домой, Альбариньо обнаружил, что Эрсталь купил короткие макароны-перья с косыми срезами, которые подходят для супов и салатов. 

В тот вечер пасту с морепродуктами они так и не поели, и Альбариньо, тайком посмеиваясь и притворно вздыхая, приготовил суп из купленных макарон.

На пятый день, вернувшись домой, Эрсталь привез в багажнике труп со сломанной шеей. 

Это произошло совершенно неожиданно, по крайней мере, Эрсталь ничего такого не планировал, когда выходил из дома. С другой стороны, хотя Альбариньо просил его купить только молоток для мяса, по непонятной причине, в багажнике он всегда держал сложенную брезентовую ткань, предотвращающую просачивание крови. 

А то, что на него напали в переулке и облапали — этого не мог предвидеть даже серийный убийца. Если бы нападавший просто хотел его ограбить, возможно, он не поплатился бы сломанной шеей, но, учитывая, что он также попытался пощупать Эрсталя за задницу, хорошего финала ему не светило.

Этот неприятный инцидент произошел днем, и даже несмотря на то, что переулок был уединенным и никого не было поблизости, время для подобных действий было неподходящим. Поэтому Эрсталь неохотно переломал пальцы этому парню новым молотком для отбивания мяса. Его не интересовали трупы, и он не хотел оставлять на месте изувеченное тело, поэтому засунул его в багажник, а по возвращении домой просто вручил труп ошарашенному Альбариньо. 

— По-твоему, в чем разница между мной и крематорием? — с притворной обидой спросил Альбариньо, вытаскивая тяжелое тело из багажника. 

— Крематорий столько не болтает, — не задумываясь ответил Эрсталь. 

Альбариньо больше ничего не сказал, он даже не был особо удивлен произошедшим, а лишь немного расстроился из-за нового молотка для мяса. После того, как им отбили чьи-то пальцы, и он был весь в крови, использовать его для стейков было уже нельзя.

Пока Альбариньо затаскивал труп в подвал, собака тревожно лаяла на это странное, бездушное тело, как будто почуяв некую скрытую опасность. В конце концов, Эрсталю пришлось схватить ее за ошейник, оттащить в кабинет и запереть. 

В тот вечер Альбариньо придирчиво оставил от тела несколько костей, а остальные раздробил и рассыпал по бескрайнему хвойному лесу, окружавшему Флору, словно художник, выливающий воду из стакана для кистей. До наступления зимы хищники съедят все эти ошметки дочиста.

Пока Альбариньо ножом отделял от кожи кости на пальцах мертвеца, Эрсталь наблюдал за ним. 

Ему казалось, что этот багровый цвет, постепенно поднимающийся по его рукам, похож на распускающиеся цветы.

На шестой день Эмма Грант позвонила Эрсталю и сказала, что ее командировка почти окончена и, если все пойдет хорошо, она сможет вернуться послезавтра. Погода в тот день была чудесной, и во второй половине дня кустарники и деревья казались окрашены в насыщенный золотистый цвет, что полностью соответствовало представлениям людей о золотой осени.

Так что Альбариньо, несмотря на протесты Эрсталя, с воодушевлением вытащил его из дома, сложив в корзину для пикника бутерброды, десерты, скатерть, альбом для эскизов и сборник стихов.

В радиусе нескольких километров от их дома не было других жилых домов, а непонятно кому принадлежавшие поля уже поблекли, приобретя различные оттенки золотистого и желтого. Они прошли вдоль реки, протекавшей возле дома, слушая плеск чистой воды, бьющейся о гальку. Собака бегала вокруг них и как сумасшедшая каталась по лугу.

Наконец, они остановились у высокой ели, и Альбариньо расстелил в тени дерева дурацкую сине-полосатую скатерть. Эрсталь не хотел признаваться, что ни разу ни с кем не ходил на пикник — почему-то ему казалось, что подобное признание заставит его почувствовать себя уязвимым. И хотя он не был против проявлять свою уязвимость перед Альбариньо (по правде говоря, тот и так достаточно ее повидал), но иногда он все же хотел сохранить хоть немного собственного достоинства. Дело было в том, что его отец не был склонен к подобному времяпрепровождению, а у него самого никогда не было близких друзей.

Он сел под тенью деревьев, достал сборник стихов и какое-то время наблюдал, как Альбариньо бросает палку собаке. Возможно, эта сцена была бесконечно близка к идеальной жизни в представлении многих людей, включая в себя самое главное: дом, сад, собаку и "любимого человека".

В этот момент он смог успокоиться и поразмыслить о том, как "остепениться". После того, как Альбариньо задал ему этот вопрос, он время от времени вспоминал об этом, так же, как и жена Лота могла слышать полные похоти и соблазна шепоты, доносившиеся из разрушенного города, оставленного позади. (прим.пер.: еще одна отсылка к библейскому сюжету о разрушении Содома и Гоморры)

«Остепениться» — значит изо дня в день проживать одну и ту же жизнь: ходить на работу, возвращаться домой и заниматься любовью с любимым человеком. Но люди не избавляются от трупов со своими возлюбленными и не заходят случайно в магазин ножей по дороге из супермаркета. Они оба, конечно, могут сдержать традиционный обет новобрачных «пока смерть не разлучит нас», но не так, как это понимает большинство: нормальный влюбленный человек не станет рисовать в своем альбоме жуткие фантазии о трупах и цветах и вряд ли станет использовать образ своего спутника жизни для картины «Рождение Венеры». 

Стабильная жизнь подразумевает ежедневную рутину — бесконечно повторяющуюся, сладкую, теплую, без капли крови и убийств; разговоры о погоде, новостях и ценах на овощи, работу и социальную жизнь, стремления и тихое, послушное сердце — все то, о чем Стивен Оуян с таким воодушевлением говорил в собачьем парке. 

Но Эрсталь вспомнил отчаянные крики парня, которому он сломал пальцы несколько дней назад, и эти вопли доставили ему странное удовольствие, которое невозможно описать словами. А затем он осознал, что даже теперь, когда Страйдер мертв, в его груди все еще неугасимо горит пламя греха. 

(А с другой стороны, если бы жизнь или смерть такого человека, как Страйдер, могла определять его сущность, то он не был бы тем, кого выбрал Альбариньо). 

Даже сейчас, сидя под раскидистой елью и перелистывая сборник испанской любовной лирики, он с легкостью мог вспомнить, как кровь текла у него между пальцами. По крайней мере, когда нож вонзался в живую плоть, он не чувствовал ни грязи, ни отвращения. Когда он притащил домой мертвеца со сломанной шеей, он необъяснимым образом чувствовал себя диким зверем, несущим добычу в свое логово, а Альбариньо смотрел на это тело с таким выражением лица, каким смотрят на картошку или морковь. 

Когда Альбариньо разделывал труп своим новым охотничьим ножом, Эрсталь находил выражение его лица сосредоточенным и очаровательным. В момент, когда тот отрезал нужные ему части, Эрсталь сидел на диване в углу подвала, в воздухе стоял тошнотворный запах крови, но это не вызывало у него особого отвращения. 

И он внезапно понял, что любит блеск в глазах Альбариньо в такие моменты настолько же сильно, как и свою теперешнюю жизнь.

Когда Габи беспокойно скреблась в дверь кабинета и тревожно лаяла на весь дом, учуяв запах крови, Эрсталь понял, что ему в самом деле не нужна собака. 

Сейчас он сидел под деревом, как любой другой человек, которого вытащили на прогулку в выходной, но его размышления были далеки от тех, что посещают обычных людей в такие моменты. Эрсталь опустил голову и перевернул несколько страниц, его пальцы замерли на пожелтевшей бумаге, а затем он вдруг поднял голову и сказал: 

— Я не собираюсь. 

— Что? — Альбариньо обернулся с растерянным видом. В его волосах запутались травинки, а лицо было измазано собачьей слюной. 

— Я имею в виду вопрос, который ты задал пять дней назад, — спокойно ответил Эрсталь, глядя ему прямо в глаза и внезапно осознав, что до сих пор помнит каждое слово, которое тот произнес. — Мой ответ: «Я не собираюсь». Не собираюсь сейчас остепеняться, и, возможно, никогда не сделаю этого. И дело не в том, есть ли у меня выбор — даже если бы у меня был, я бы не стал этого делать. 

Альбариньо все еще подвергался нападению восторженной собаки, и пока он стоял в оцепенении, перевозбужденный от бега бернский зенненхунд снова несколько раз обильно облизал его лицо. Он долго молчал, а потом слегка оттолкнул собаку и совершенно спокойным тоном без каких-либо эмоций сказал: 

— …Я понял. 

Затем он продолжил бросать собаке палку, как будто Эрсталь только что сказал что-то об ужине и макаронах. Но они оба понимали, что это не так, и от взгляда Эрсталя не укрылись его украдкой приподнятые уголки губ. 

Он покачал головой и опустил глаза, продолжив чтение стихов. Минут через десять Альбариньо незаметно подкрался к нему сзади и положил что-то легкое ему на голову.

Эрсталь перевернул страницу и замер, а затем озадаченно посмотрел на его и коснулся своей головы: его пальцы ощутили шелковистые лепестки и тонкие веточки — на голове у него был венок. 

— Тебе точно уже за тридцать? — не удержался он и нахмурился. 

Но Альбариньо проигнорировал его подначку. Скорее всего, именно потому, что он умел игнорировать многие из проявлений этого человека, они смогли до сих пор сосуществовать в гармонии. Он лишь улыбнулся и представил: 

— Это розмарин и вербена, они в изобилии растут на берегу реки. 

Эрсталь снял венок: он был замысловато сплетен из игольчатых листьев розмарина, фиолетовых и синих цветков, что делало его похожим на сине-фиолетовую корону. 

Эрсталь коснулся несколько неровного края венка. Альбариньо всегда стремился к совершенству, и редко допускал подобные оплошности в мелкой ручной работе. Поэтому он невольно спросил:

— А это что? 

Альбариньо почесал лицо, выглядя при этом несколько беспомощно: 

— Эм… Габи откусила кусочек. 

— Собакам разве можно это есть? — Эрсталь почувствовал, что их разговор полностью отклонился от главной темы и постепенно двигался в странном направлении. — Ты заставил ее выплюнуть? 

— Не волнуйся, она ничего не проглотила… — сказал Альбариньо, но его голос звучал тише. Он смотрел на собаку, которая резвилась неподалеку, а затем медленно нахмурился: — …Погоди-ка, что она сейчас ест? 

Эрсталь поднял голову и увидел, что собака с усилием заглатывает что-то с травы, и что бы это ни было, Эмма точно не хотела бы, чтобы это оказалось в ее желудке. Он вздохнул, небрежно нахлобучил венок на голову Альбариньо, сунул ему в руки открытый сборник стихов и встал. 

— Пойду посмотрю, — с беспомощным выражением сказал он, пригладил несуществующие складки на пальто и направился в сторону бернского зенненхунда.

Альбариньо опустил взгляд на книгу в своих руках. Случайно или нет, но на открытой странице были написаны следующие строки: 

Para mi corazón basta tu pecho,

para tu libertad bastan mis alas.

Для моего сердца достаточно твоей груди,

Как моих крыльев для твоей свободы. (Пабло Неруда, “Поэма 12”)

От переводчика:

* Бернский зенненхунд

** Ботичелли “Рождение Венеры”

http://bllate.org/book/14913/1609014