Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 128. Торжество эстетики – 4 ♥

Опустив голову, Эрсталь смотрел на Альбариньо и видел в его глазах некую эмоцию, невысказанный намек. После столь долгого знакомства он уже имел некоторый опыт в разгадывании его мыслей и теперь прочитал в его взгляде чувство, которое можно было описать как искренняя радость, молчаливое согласие. 

Воцарилось короткое молчание, никто из них не произнес ни слова. И только Страйдер все еще слабо сопротивлялся: на самом деле вся нижняя часть его тела была парализована, и теперь он только вяло трясся туловищем, напоминая размокшую грязь. Взглянув на него, Эрсталь увидел в этих беспомощных, глупых глазах отчетливый ужас.

По крайней мере, это доказывало простую истину: много лет спустя все теперь было под контролем Эрсталя.

И тогда он слегка наклонился и с силой ухватил Альбариньо за воротник рубашки. 

Его руки были в уже отчасти засохшей крови. Влага между пальцами была липкой и неприятно пахнущей, постепенно темнеющие кровавые разводы теперь оказались размазаны по белой рубашке Альбариньо, как яркие стрелки, отмечающие его горло любому встречному.

Он заставил его встать на ноги. Рука Эрсталя была настолько сильной, что Альбариньо пришлось ухватиться за нее, ощутив нехватку воздуха из-за постепенно затягивающегося галстука.

Его пальцы сжимали запястье Эрсталя, и сквозь ткань рубашки и твердый металл запонок он все же мог ощущать исходящее от него тепло. В следующую секунду Альбариньо одним пальцем мягко проник в манжету его рубашки и мозолистым кончиком нежно коснулся его кожи.

Эрсталь, казалось, сглотнул, и через мгновение сухо сказал: 

— После знакомства с тобой, я совершил много вещей, которые никогда бы не сделал на месте преступления. 

— Например? — улыбаясь, подмигнул Альбариньо. Его тон был таким обыденным, будто он обсуждал десерт после еды, что-то незначительное, но способное доставить изысканное удовольствие. — Покажи мне. 

Эрсталь ухмыльнулся… Всех его саркастических усмешек и выражений лица было бы достаточно, чтобы заполнить книжную полку, но обычному человеку было трудно уловить его истинные эмоции за этими почти идентичными холодными масками, за исключением, возможно, Альбариньо, который, как он сам и говорил, добился некоторых успехов в этом деле. 

Так что Альбариньо знал, что тот на самом деле согласился, и Эрсталь напряг руку, подтянув Альбариньо на возвышающуюся ступеньку. Нельзя сказать, что Эрсталь заставил его — взрослого мужчину ростом как Альбариньо никто не смог бы так легко поднять одной рукой на такую высоту. Поэтому, можно сказать, Альбариньо знал, что тот собирается сделать… и был рад сотрудничать. 

Таким образом, он также ступил на корму этого абстрактного деревянного судна, и доски слегка скрипнули под его ногами. В течение долгих месяцев он проектировал и выпиливал их из цельных бревен, партиями перевозя в эту церковь и постепенно собирая. Но тогда они были всего лишь сырым материалом, не несущим никакого значения, как и пустые холсты тел в его глазах. Смысл им придал Эрсталь Армалайт, расписав их пятнами крови. Это была тонкая рифма, которую полицейские не смогут понять, безмолвная, причудливая песня. 

Эрсталь руками надавил ему на плечи, толкая на алтарный стол. Стоявшая на столе утварь оказалась сброшенной на пол, и Альбариньо услышал звон падающего металла: возможно, это был потир или дарохранительница, в религиозном смысле наполненная кровью и плотью Христа, так же как и этот корабль, наполненный кровью и плотью.

Слегка приложившись затылком о столешницу, Альбариньо ощутил постепенно распространяющийся аромат вина: находившееся изначально в серебряной посуде, теперь оно медленно растекалось по полу церкви. Эта сцена неизбежно напомнила ему дождливый вечер прошлым летом, когда он полуживой лежал на полу своего дома, а Вестерлендский пианист разбил перед ним бутылку вина. 

— Красное вино Шато Буху урожая 1996 года (прим.пер.: Chateau Bouhou, фр.), один из немногих предметов моей коллекции, которые мне удалось вынести из предыдущего дома, — Альбариньо притворно вздохнул с сожалением. — Как жаль, Эрсталь, ты не найдешь лучшей крови Христовой, чем эта. 

— Разве ты не этого хотел? Зачем ты устроил эту сцену? — прямо спросил Эрсталь. — Разрушение, уничтожение, смерть — ты ведь хотел увидеть, как я разнесу здесь все.

— И ты меня не разочаровал, — с улыбкой ответил Альбариньо и слегка приподнял голову, чтобы встретить целующие его губы. Эрсталь прижал его в поцелуе к столешнице алтаря. Скатерть под ними была белоснежной и еще не запятнанной кровью, такой же, как та, что накрывают на алтарь в церкви во время каждой рождественской мессы, символизируя начало рождественского периода в католическом литургическом календаре.

Эрсталь заглушил все, что тот собирался сказать дальше, губы Альбариньо были теплыми, мягкими и ничем не отличались от губ других людей, и было трудно поверить, что под этой оболочкой скрывается такое холодное и очаровательное сердце. Бо́льшая часть одежды Эрсталя была пропитана кровью, пятна разной насыщенности наслаивались друг на друга, и уже почти невозможно было увидеть ее первоначальную белизну. Теперь кровь отчасти попала и на Альбариньо.

Эрсталь понимал эти метафоры: темно-синий костюм, белая таволга — это, указывало на то, что Воскресный садовник тоже чтит память о чем-то.  Когда человек не расточает свои чувства на то, что уже ушло, «память» становится последним, что у него остается. Теперь и на его одежде была кровь, превратив темно-синий костюм почти в черный.

Казалось, Альбариньо, совершенно не обращал на это внимания, как он однажды сказал, для него кровь была просто кровью. Нет никакой разницы между кровью святого и кровью демона. Он улыбнулся Эрсталю, а затем его руки скользнули вниз и принялись у него на глазах расстегивать пуговицы: костюм, жилет, рубашка, галстук — все это он беззаботно снимал с себя, словно постепенно срывая сдержанную и цивилизованную внешность человека и приподнимая завесу водных образов, созданную Садовником.

Его скрытая под тканью кожа казалась необычайно белой, поскольку редко подвергалась воздействию солнечных лучей, и почти сияла под большой церковной люстрой, как луна, упавшая на землю. Эрсталь опустил на него взгляд: люди совершают всесожжение, а боги с небес смотрят на агнца на костре. А затем он медленно положил ладонь на грудь Альбариньо, коснувшись обнаженной кожи. Она была мягкой и живой, сердце колотилось под этой плотью, и он размазал по ней кровь.

— Это тоже было в твоих планах? — спросил Эрсталь.

— Что? — Альбариньо сделал вид, что не понимает.

— Секс, — Эрсталь слегка приподнял бровь. — Я могу заняться тобой здесь, на церковном алтаре — так же как в тот раз, когда Каба Страйдер впервые изнасиловал меня. Я рассказывал тебе об этом и уверен, что ты помнишь. Алтарь в церкви, белая скатерть и даже...

Эрсталь коснулся виска Альбариньо, оставив на нем отчетливое кровавое пятно, ставшее заметным на длинных прядях.

— Светлые волосы, — прошептал Эрсталь, постепенно склоняясь, и снова прижался губами к уголку рта Альбариньо. Его голос звучал тихо и неразборчиво, но его взгляд оставался ясным и острым. — Какую сцену ты теперь воссоздаешь, Альбариньо?

Десятки лет назад в один из рождественских дней священник церкви Святого Антония в городе Уайт-Оук надругался над светловолосым мальчиком из хора на алтаре, покрытом белой скатертью, под пристальным взглядом распятого Христа. За это преступление, как и за все другие преступления в мире, так и не последовало наказания богов. И сейчас Страйдер был подвешен под круглым куполом церкви, в центре латинского креста, между божественной статуей и жертвенником, и, как и за все прочие мирские грехи, за это злодеяние не свершилась кара Божья.

Альбариньо улыбнулся и сказал:

— Ты ведь помнишь, я тебе говорил, что ты совсем не похож на тех, кто причинил тебе боль, и я действительно был согласен на все с самого начала и до конца.

Эрсталь тихо фыркнул.

— Считаешь, это недостаточно важно? Не заслуживает того, чтобы быть помещенным в центр всей сцены? — Альбариньо, похоже, осознал его пренебрежение и с улыбкой возразил. — Разве это не потрясающе — своими глазами увидеть, как душа стремится к совершенству? Даже если эта красота по сути своей греховна. Иначе зачем древний змий искушал Еву, а Мефистофель заключил договор с Фаустом? Ты прекрасно понимаешь, в чем разница между тобой и Кабой Страйдером много лет назад, даже если вы стоите на одном и том же месте...

Альбариньо умолк, а затем поднял руку и схватил Эрсталя за волосы, пальцы сжались у корней его волос, грубо потянув мужчину в нужное ему положение. Он приподнял голову, небрежно сорвал булавку с воротника его рубашки и развязал узел галстука. Маленькая металлическая игла отлетела куда-то в сторону, несколько раз звонко ударившись об пол, а он внезапно оперся локтями о столешницу, приподнялся и вцепился в кадык Эрсталя.

Зубы и губы Альбариньо прижались к старому шраму на его шее. Они оба знали, и даже Страйдер понимал: этот бледный шрам существовал уже несколько десятилетий, и, хотя его форма уже была размытой, все же она напоминала след от зубов.

Альбариньо грубо вгрызался зубами в кожу со шрамом, пока не почувствовал слабый привкус крови во рту. Его глаза блестели, как у дикого зверя, ищущего пропитание в пустыне, и когда он вновь заговорил, его голос был приглушенным из-за продолжающихся укусов, но все же был способен проникнуть прямо в сердце.

— Потому что в этом твоя сила.

Их груди плотно прижались друг к другу, и сквозь ткань и кожу Эрсталь чувствовал, как меж ребер, словно в клетке, бьется сердце Альбариньо, почти радостно. Его зубы пронзали старый шрам, но боль от этого была намного слабее, чем та, которую оставила эта отметина в его памяти.

Когда Альбариньо разжал зубы, Эрсталь приподнял голову и смог увидеть его глаза: в расширенных зрачках плескались неизведанная, глубокая тьма и вожделение; его кожа порозовела, и он выгибался, пытаясь нетерпеливо потереться эрегированным членом о ногу Эрсталя. Он прижал испачканной кровью рукой плечо Альбариньо, а другой принялся не без труда расстегивать ремень на его брюках. Липкая кровь и пот создавали множество ненужных трудностей для этого действия.

Затем он просунул руку в наконец-то открывшуюся ширинку и коснулся гладкой кожи, а также...

Эрсталь застыл.

На самом деле, кожа была слишком гладкой, этот человек действительно мог пойти на то, чтобы полностью удалить волосы на теле. И на ощупь она была настолько нежной, что закралось подозрение, что Альбариньо использовал воск. И еще Эрсталь почувствовал что-то вязкое, очевидно, лубрикант на водной основе, размазанный по бедрам Альбариньо. Между ягодицами последнего также было жарко и влажно, и отверстие явно было подготовлено заранее.

По правде говоря, Эрсталь в какой-то степени был психологически готов к тому, что увидит, войдя в эту церковь. Альбариньо был тем, кто тщательно готовится к месту преступления, но когда эта тщательная подготовка коснулась "секса"...

— Что я только что сказал? "В этом твоя сила", — глядя на выражение лица Эрсталя, Альбариньо снова рассмеялся. — Я сделаю все, чтобы ты мог использовать свою силу в любое время, мистер Армалайт.

Честно сказать, после знакомства Эрсталя с Альбариньо, этот человек постепенно нарушил многие его правила. С более вульгарной точки зрения, Альбариньо, по меньшей мере, изменил его представления о "местах для секса". До встречи с ним он никогда не думал, что будет заниматься этим рядом с трупом на месте преступления.

Теперь эту фразу следовало обновить: он никогда не думал, что будет заниматься этим рядом с трупом на месте преступления "не единожды".

Пока Эрсталь стягивал брюки с Альбариньо, он был вполне спокоен, в такой обстановке он не удивился бы, если бы Альбариньо снова что-нибудь выкинул. 

Поэтому, когда он обнаружил, что на Альбариньо были надеты мужские подтяжки, он даже какое-то время просто смотрел на них с восхищением — ведь с момента изобретения носков с резинкой, мужчины практически перестали использовать зажимы с черными ремешками для фиксации верхней части носков, и теперь подобную вещь можно было увидеть разве что на подиуме недели моды.

Альбариньо приподнялся верхней частью тела и с интересом наблюдал за выражением лица Эрсталя. Теперь на нем самом осталась только рубашка и небрежно накинутый шелковый галстук. Нижняя часть его тела была обнажена, влажные следы на бедрах отражали тонкие лучи света, а на коже его голеней виднелись розоватые следы от черных нейлоновых ремешков. Уголки его рта снова слегка приподнялись, он явно собирался что-то сказать.

Прежде чем он успел заговорить, Эрсталь грубо засунул свои измазанные кровью указательный и средний пальцы между губами Альбариньо и, понизив голос, пригрозил:

— Если ты сейчас ляпнешь что-нибудь о подвязках и невесте, я засуну тебе в рот кое-что другое.

Альбариньо довольно прищурился и нежно прикусил кончики пальцев Эрсталя.

Но как бы он себя ни вел, в этой ситуации все еще было много безумия: они находились в безлюдной, ярко освещенной церкви, за спиной у Эрсталя лежали шесть мертвецов, а на его шее была свежая кровоточащая рана, которая в будущем может стать еще одним шрамом. Кроме того, Альбариньо лежал перед ним на столе в растрепанном виде, а Страйдер — живой Страйдер — висел неподалеку от них.

Если бы кто-то сказал Эрсталю на прошлое Рождество, что он окажется в подобной ситуации, он бы несомненно прострелил этому человеку голову. Главная ирония заключалась в том, что в это же время в прошлом году бывали моменты, когда он искренне надеялся, что Бланка Ареола прострелит голову Альбариньо.

Все это — запах крови, мертвецы, полный ужаса взгляд Страйдера и тому подобное — казалось, делало Альбариньо более возбужденным и чувствительным, чем обычно. Эрсталь уже чувствовал его бешеное сердцебиение; тот легко и влажно чмокнул Эрсталя в уголок рта, совершенно не стесняясь показаться нетерпеливым.

Очевидно, Альбариньо тщательно подготовил себя заранее (Эрсталь даже не мог представить, чем именно он занимался до его прихода), и теперь тратить время на предварительные ласки казалось бессмысленным, Эрсталь полагал, что без труда сможет ввести три пальца сразу. В итоге он решил просто прижать Альбариньо к алтарному столу и трахнуть. Бывший адвокат, не считая того, что был весь в крови, был одет столь же безукоризненно, как если бы стоял в суде. Он только расстегнул ширинку, что резко контрастировало с обнаженными ногами Альбариньо, прижимающимися к его талии. 

Он подумал, что Альбариньо, не обратит на это внимания, или у него не будет времени на подобные мелочи. Когда он вошел в него, ноги Альбариньо задрожали, мышцы у основания бедер неконтролируемо сокращались, и похоже, тот был не настолько хорошо подготовлен, как демонстрировал. Как только Эрсталь вошел до упора, он услышал тихий вздох Альбариньо, и ноги, обнимавшие его за талию, слегка напряглись. 

Эрсталь слегка приподнялся и увидел, как уже извергший семя, полутвердый член трется о его безукоризненно застегнутый жилет, а кожа на груди и животе Альбариньо порозовела и была забрызгана липкой жидкостью.

Эрсталь слегка нахмурился и сказал:

— Ты...

Взгляд Альбариньо был совершенно растерянным, словно он еще не пришел в себя от внезапно нахлынувшего на него, как морской прилив, наслаждения; его щеки раскраснелись, и ему пришлось несколько раз моргнуть, чтобы прийти в себя, а затем он тихим хриплым голосом спросил:

—...Собираешься надо мной посмеяться?

— Нет, просто думаю, кто из нас двоих является эталоном сексуального извращенца, — тихо ответил Эрсталь, а затем схватил Альбариньо за бедро и с силой толкнулся обратно. Альбариньо тут же издал тихий, словно застрявший от переизбытка чувств, стон, и одной рукой скомкал белую скатерть в кулак. 

В своей жизни Эрсталь добивался чувства удовлетворения путями, невообразимыми для большинства обычных людей: подвешенными трупами, обманутыми законами, никчемными людьми. Но подобное переживание крайне редко можно было получить от Альбариньо —  когда у человека, кажется, совсем нет сердца, едва ли удастся одержать над ним верх в подобном противостоянии. 

Поэтому, когда он в крайне специфических обстоятельствах смог доставить Альбариньо столь огромное наслаждение, настолько сильное, что даже сам Альбариньо не мог его контролировать, Эрсталь ощутил какое-то странное, запоздалое чувство удовлетворения. Обнаженные ноги Альбариньо обвили его талию, а места, где их сдавливали нейлоновые подтяжки, были влажными и покрасневшими. Его руки дрожали и царапали скатерть, а золотистые волосы рассыпались по этой белой ткани. 

Впоследствии Альбариньо даже почти не издавал звуков, его губы были приоткрыты, но кроме тяжелого дыхания вокруг царила тишина. В некоторые моменты он выглядел как машина, отключившая большинство своих модулей из-за перегрузки, и только влажные, горячие стенки послушно сжимались в такт движениям Эрсталя, хотя даже это не контролировалось его собственной волей.

И Эрсталь понимал, что источником этой серии наслаждений является не просто "секс". 

Это было из-за этих изваянных тел, из-за этой ведущей наверх лестницы, из-за алтарного стола, белой скатерти и золотистых волос, из-за возвращающихся воспоминаний и искаженного времени, и даже из-за того, что Страйдер наблюдал за ними: это не имело отношения к вуайеризму и похоти, а лишь было прекрасной иронией.

Потому что — по крайней мере, в представлении Альбариньо — Эрсталь, наконец, стал "совершенным", и он испытывал ликование по этому поводу. Настал момент, когда можно наконец сказать: "Остановись, ты так прекрасен!", и голова, что была белее луны, наконец-то лежала на серебряном блюде и принадлежала только ему. Когда Эрсталь изверг семя в его тело, Альбариньо протянул руки и обнял его за плечи, и это больше походило на объятие, чем все, что он делал прежде. 

Губы Альбариньо снова коснулись его шеи, беспорядочно кусая покрасневшую и кровоточащую кожу и делая рану еще хуже. Когда он разжал зубы, Эрсталь услышал, как он что-то тихо и быстро говорит по-испански. Эрсталь не расслышал, к тому же его голос был вскоре заглушен другими звуками: раздался звон колоколов. В этой давно заброшенной церкви по-прежнему было тихо, но вдалеке уже слышался колокольный звон со всех храмов Вестерленда. 

Часы пробили полночь. 25 декабря, наступило Рождество.

http://bllate.org/book/14913/1608887