Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 129. Торжество эстетики - 5

Оглушительный колокольный звон в бесчисленных церквях Вестерленда возвещал о начале полуночной мессы. Снаружи кружились серебристо-белые снежинки, плотно укутывая все вокруг. Под сильным снегопадом гирлянды праздничных огней, зажженных в городе, напоминали то ли звезды, то ли лунные отблески на водной ряби.

Такая погода не умерила праздничного энтузиазма жителей Вестерленда: в городе, подверженном сильному влиянию эффекта Великих озер, почти каждый год на Рождество выпадал обильный снег, что уже стало привычным явлением. И пока снегопад еще не полностью затруднил передвижение, некоторые улицы оставались довольно оживленными. В этом городе существовала традиция проведения рождественских шествий, и в отличие от других городов, где они проводятся днем в выходные дни в декабре, шествие в Вестерленде официально начиналось после полуночного звона колоколов.

В ходе участвовали празднично украшенные платформы и пешеходы, не желающие оставаться в теплых помещениях в рождественскую ночь. Эта внушительная процессия обычно начиналась на круглой площади перед Собором Непорочного Сердца Пресвятой Девы Марии, главной церковью Вестерлендской архиепархии, и заканчивалась у старейшей в округе церкви Пресвятой Богородицы Розарии. Весь процесс занимал около четырех часов и пролегал через два самых оживленных района Вестерленда.

Этот "обычай" появился только в этом столетии, а маршрут шествия также являлся действующим туристическим маршрутом. Одного взгляда на эту серию мероприятий было достаточно, чтобы оценить старания всех мэров в отношении экономического развития города. По сути, такое масштабное событие являлось одной из туристических визитных карточек Вестерленда. В конце концов, помимо этого, город не мог похвастаться ни особой продолжительной историей, ни выдающимися личностями, и, на самом деле, мало кто приезжал сюда ради серийных убийц и высокого уровня преступности.

Хотя ежегодное шествие по сути являлось туристическим проектом, направленным на стимулирование экономики, бесчисленное множество людей, которым негде было проводить свои долгие выходные, охотно присоединялось к мероприятию. В этот момент из витражных окон Собора Непорочного Сердца доносилось пение гимна Полуночной мессы, а колонна шествующих уже собралась на круглой каменной площади. 

По традиции рождественский ход состоит из нескольких неизменных частей. Темой первой платформы обязательно было рождение Христа. Дева Мария с младенцем на руках, конюшня, маленькие лошадки и ягнята, как правило, являлись наиболее распространенным ее содержанием. А темой последней обычно был Санта-Клаус. Остальные платформы в середине обычно сооружались за счет средств различных правительственных департаментов и спонсоров шествия. Сейчас на площади находились только первая и последняя платформы, остальные постепенно присоединятся к колонне в процессе.

Когда зазвучала музыка, и платформы медленно тронулись, по обе стороны от них уже собрались значительные группы людей, большинство из которых были туристами, а между ними сновали продавцы сувениров и воры. Рождественское шествие в прошлом году не состоялось из-за снежной бури, поэтому в этом году ожидалось увеличение числа участников на десять процентов, что, очевидно, позволит и тем, и другим неплохо заработать. 

Но давайте взглянем на парад глазами обычных туристов, так будет интереснее. Все приезжие были во всеоружии, кутались в теплые куртки, шарфы и варежки, родители держали за руки или обнимали своих детей, и многие надели рождественские шапки с маленькими огоньками и ободки с оленьими рогами, купленными у уличных торговцев. 

Сбоку от платформы Санта-Клауса стояла молодая женщина лет двадцати с небольшим. По ней сразу было видно, что она приехала издалека, поскольку местные жители не стали бы носить на голове дурацкие оленьи рога, по краям которых мигали дешевые пластиковые огоньки. Она плотно замотала шарфом половину лица, кончик ее носа замерз и покраснел.

Сейчас она смотрела на мужчину рядом с собой, который был несколько старше ее. Он сосредоточенно снимал платформу на зеркальную фотокамеру. Их лица были похожи, что указывало на близкое кровное родство. Девушка, спрятав половину лица в шарф и дрожа от холода, невнятно спросила:

— Фрэнсис, когда мы вернемся в отель?

Она задает этот вопрос на немецком. Очевидно, это были типичные наивные и богатые иностранные туристы, иначе невозможно объяснить, зачем они проделали такой долгий путь из Европы, чтобы провести Рождество в подобном месте. Мужчина, которого назвали "Фрэнсисом", опустил фотоаппарат, разминая слегка онемевшие от холода пальцы, и ответил:

— Шарлотта, разве мы не договорились? Мы пройдем все шествие до конца.

Шарлотта заныла:

— Я не вижу в этом ничего интересного, мне двадцать восемь, а не восемь... 

— Это ради вдохновения, — покачал головой Фрэнсис, улыбаясь в ответ. — Помнишь те мои картины на религиозную тематику, которые я начал писать в позапрошлом году? Я обещал представить их на весенней выставке в “Люсинде” в следующем году, но мне кажется, в них чего-то не хватает, мне нужно успеть внести некоторые изменения до начала выставки... Если сейчас не собрать материал, потом будет поздно.

Итак, правда открылась: двое туристов были художником и его сестрой, и первый сейчас явно занимался последними приготовлениями, как студент в ночь перед экзаменом. Шарлотта закатила глаза и метко заметила:

— Я еще могу понять, когда ты ездил в Иерусалим и Ватикан за вдохновением, но какой нормальный художник выберет Америку? До того, как ты сказал о поездке, я даже не слышала о Вестерленде. 

— А что я мог поделать? — пожал плечами ее брат. — Хелер услышал, что я собираюсь уехать на Рождество, и начал мне твердить: "Почему бы тебе не съездить в Вестерленд? Габриэль только что вернулась оттуда и рассказала мне, что там много интересных людей и событий"... Мой спонсор так сказал, какой у меня был выбор?

— Если бы я не знала, что он твой деловой партнер, я бы подумала, что вы типичная парочка богатенького гея и обанкротившегося художника у него на содержании, — недовольно скорчила рожицу Шарлотта. 

Фрэнсис добродушно улыбнулся сестре, явно не обидевшись на такую шутку. Казалось, он хотел что-то сказать, но в этот момент толпа уже двинулась за платформой вглубь оживленного города, напоминая медленно текущую реку света среди темного пейзажа. 

— Идем, — поторопила Шарлотта, — иначе я замерзну насмерть. И заодно посмотрим, какие подарки можно привезти твоему маленькому бойфренду. 

Фрэнсис пробормотал себе под нос что-то вроде "ему точно не понравятся рождественские оленьи рога", но его голос быстро заглушил окружающий шум. Такая темная ночь способна скрыть любой секрет, и никому нет дела, что сокрыто на сердце под плотью и кровью человека рядом с тобой. 

В толпе морской рябью раздавались бесчисленные радостные возгласы и смех, и даже неверующие позабыли о значении этого праздника и просто наслаждались оживленной атмосферой. Они прошли довольно далеко вдоль улицы, но все еще слышали пение из ярко освещенного храма, оставшегося позади них: 

«Господь, прими наши дары, которые мы преподносим тебе в эту священную ночь.»

На самом деле, на протяжении многих лет Каба Страйдер считал себя очень удачливым человеком. 

Взглянуть хотя бы на его жизненный путь: в церкви Святого Антония не он один прикасался к детям из хора, но из всех прочих только он оказался в нужном месте в нужное время. Он случайно стал свидетелем смерти двух других людей и тем самым избежал гибели. Он нисколько не сомневался, что если бы он не пришел в церковь в тот вечер, то тоже стал бы одной из жертв, подвешенных под потолком на фортепианных струнах.

Он сбежал из Уайт-Оука, отказался от своей прежней личности и всех усилий, которые он прилагал в духовной семинарии. И когда он уже думал, что ему придется провести остаток своей жизни, убегая от неясной тени, он познакомился со старым Томпсоном — успешным бизнесменом со схожими вкусами. Томпсон был готов позволить ему управлять своим клубом и использовать своих людей для защиты его безопасности. Это были поистине счастливые и беззаботные деньки. У них с Томпсоном были общие интересы, и поэтому он всегда располагал хорошими деньгами, чтобы делать то, что хотел. В итоге он даже снискал себе "хорошую репутацию" среди богачей Вестерленда. Мог ли он представить себе подобное будущее, когда покидал ту маленькую церковь в Кентукки? 

В конце концов, даже после его ареста, у него все еще оставалось множество способов избежать наказания. Суть дела заключалась в прагматичности и жестокости: пока у тебя достаточно денег и власти, найдется множество тех, кто будет размахивать флагом за тебя и заявлять всему миру о твоей невиновности. 

Страйдер думал, что ему всегда будет так везти, пока не понял, что является целью Вестерлендского пианиста. 

Теперь, оглядываясь назад, он понимал, что большая часть его несчастий исходила от этого человека. 

Эрсталь Армалайт, печально известный адвокат из Вестерленда, и тощий мальчишка Уилл, выросший в неполной семье и игравший на пианино в маленькой церкви в Кентукки, он никак не мог связать эти два образа воедино. Это казалось абсурдным сном. "Чем ворон похож на письменный стол?" (прим.пер.: Л. Кэрролл «Алиса в стране чудес»). Люди, задающие подобные вопросы, могут считать, что это смешно, но он чувствовал в этом лишь безумие.

Много лет спустя, кое-кто научился скрывать свое красивое лицо прочной стальной маской и направлять оружие на своих врагов. Но Страйдер даже не считал это своей виной — честно говоря, в мире так много несчастных жертв, почему только ты стал маньяком-убийцей? Разве это вина тех, кто надругался над тобой в прошлом? Разве не было еще мальчика по имени Талос или как его там, который тихо покончил с собой?

Он действительно никогда не понимал Армалайта. В конце концов, большинство людей предпочли бы забыть свой опыт тридцатилетней давности и начать жизнь заново, а не делать все то, что Армалайт совершил много лет спустя. До тех пор, пока пуля не пробила ему голову, он так и не понял, как тот взвешивал все «за» и «против». 

И это был его последний кусочек удачи в несчастье: Страйдер не умер. После того, как он попал в пансионат, он понял, что, вероятно, больше никогда не сможет встать и ходить, и, вероятно, больше не сможет произнести ни одного полного и осмысленного слова, но, по крайней мере, он все еще был жив. 

Армалайт, наконец, оказался за решеткой, и он был в безопасности.

Во всяком случае, так он думал, пока медсестра в пансионате не сообщила ему о посетителе, а затем совершенно незнакомый человек не вывез его в инвалидном кресле из здания. 

Незнакомец отвез его на стоянку возле пансионата, где был припаркован ничем не примечательный внедорожник. Эрсталь Армалайт ждал их, прислонившись к двери машины, бледный, но все еще живой, и его глаза были такими же яркими, как и прежде. 

Самое главное — теперь он был на свободе. 

Он не знал, действительно ли ему хотелось кричать в тот момент и звать на помощь, как будто кто-то действительно пришел бы его спасать. Но смысл этого звука застрял в его горле, а с его губ сорвался поток бессвязного бормотания. На губах Вестерлендского пианиста застыла вежливая, отстраненная улыбка, и он спокойно покатил его инвалидное кресло к машине. 

И вот теперь он здесь. А Армалайт, этот псих, прижал к алтарю другого молодого человека с золотистыми волосами и склонился, чтобы поцеловать его в губы. 

Это был довольно сосредоточенный и серьезный поцелуй, так выглядит человек, перерезающий последний красный провод бомбы, или хирург, осторожно проводящий операцию на сердце. Когда Армалайт целовал своего любовника, он вел себя так, будто перед ним не человек, а скорее осторожно исследовал губами поверхность сложной машины. В ядре этого механизма был собственный разум, и, как и во многих представлениях об искусственном интеллекте, никто не знал, решит ли он помогать человечеству или уничтожить его. 

В этот момент в голове Страйдера все еще проносились такие дикие и причудливые мысли: обрывочные слова, мольбы о помощи, безумные насмешки над самим собой, отчаянные вопли... И среди всего этого — странная, не гаснущая искра: «Боже, он и правда мой тип, как много лет назад, так и сейчас».

Он сам был вихрем страха и безумия, как и Армалайт. Эта церковь была не просто церковью, а черными водами, клокочущими темными потоками. Молодой мужчина, раздетый на алтаре, словно жертва для всесожжения, бледные, всплывающие трупы и агнец с распоротым брюхом...

Когда Армалайт заставил молодого человека издать серию несвязных стонов, в сознании Страйдера все еще царил хаос. Его руки горели от боли, он был парализован страхом, а Вестерлендский пианист, очевидно, считал, что совокупляться при таких обстоятельствах – хорошая идея. Липкие, влажные звуки, дрожащие икры, закинутые на плечи, черные подвязки, туго впивающиеся в кожу (такую бледную, что на контрасте она казалась еще белее, а этот черный цвет — насмешкой), а Страйдер мог лишь чувствовать, как бешено колотится его сердце, и даже почти перестал ощущать всю странность происходящего. 

Конечно, он помнил лицо этого молодого мужчины. По известной ему ранее информации, этот человек должен был быть мертв от руки Эрсталя Армалайта и стать трагическим постскриптумом к его отчаянной любви... Но на самом деле он не умер. И если Страйдер не ошибался, судя по тому, как Альбариньо Бахус ловко подвешивал людей на фортепианных струнах, весь этот корабль мертвецов, скорее всего, был привезен сюда им.

Истина в этот момент была совершенно ясна: она читалась в этой тронутой безумием улыбке Бахуса, в его блуждающих среди этих цветов, как болотные огни, зеленых глазах.

Страйдер осознал, что он также столкнулся лицом к лицу с Воскресным садовником.

Как иронично: его несчастья начались с Эрсталя Армалайта, такого тихого в детстве мальчика, который вырос и стал серийным убийцей и умудрился спутаться с другим убийцей. Рассказать такое кому — тебя сочтут за сумасшедшего. Один маньяк выбрал другого, смерть или любовь — все это было лишь безумным спектаклем для публики. Пока зрители аплодировали трагической любви такого человека, как Армалайт, в темноте другой актер, никогда не выходивший на сцену, достал из-за спины спрятанный острый нож. 

Во рту Страйдера скопилась куча полных ужаса проклятий. Безумцы! Демоны! Но он не мог вымолвить ни слова. Его глаза готовы были выйти из орбит, но он даже не мог отвести взгляд от этих переплетенных тел.

Он наблюдал, как руки сумасшедшего впиваются в белую скатерть. Страйдер видел, как его собственная кровь сочится из ран на его руках, стекает по струнам, свисающим с потолка, густо покрывая их металлический блеск, и переполненными каплями наконец падает с тихим шлепком на белую скатерть, словно следы, ведущие к золотоволосому молодому мужчине на алтаре. Он видел складки ткани, напоминавшие ему миниатюрные горные хребты и реки, и перед его глазами вставали Уайт-Оук и церковь с витражными окнами, пропитанными греховным мраком. 

Впервые за много лет он почувствовал некое сожаление. 

Кровь капала как дождь, одна из капель упала на уголок глаза Альбариньо Бахуса, застыв так и не скатившейся кровавой слезой. Движения Эрсталя прервались, он медленно поднял руку и кончиком пальца стер каплю, оставив на коже Альбариньо длинный ярко-красный след. 

Затем он поднял голову и бросил мимолетный взгляд на Страйдера. 

В глазах Пианиста было лишь спокойствие, никакого безумия или ненависти, которые обычно воображали себе люди. Но Страйдер чувствовал, как его охватывает леденящий холод, поднимающийся по его позвоночнику и заставляющий его зубы стучать.

Он вдруг осознал, что не доживет до утра.

К тому моменту, когда процессия с платформами прошла половину пути, снегопад прекратился. Свинцовые тучи на небе рассеялись, распогодилось, из-за полупрозрачной пелены облаков проглядывал лунный серп с острыми, как лезвие, краями.

Платформы, украшенные цветными огнями, продолжали двигаться по улице под шумную музыку. Колонна уже растянулась в длину, и, помимо первой и последней платформ, другие с различной тематикой также присоединились к шествию. Они походили на огненную руку: составленные из всевозможных чрезмерно ярких цветов, платформы выглядели очень оживленно, но были лишены изысканности.

Но все участники шествия были очень счастливы, и Богу не было дела до тусклых фонарей с изображениями Девы Марии, как не было дела до средневекового духовенства, сжигавшего невинных женщин на кострах за колдовство. Большинство участников уже сменились, почти четырехчасовое шествие действительно было слишком долгим, и многие покинули колонну, насладившись праздничной атмосферой, а новые ходоки продолжали присоединяться к толпе.

Брат с сестрой, приехавшие за вдохновением на рождественское шествие, шли в передней части колонны. Фрэнсис говорил:

— ...Там есть потрясающая скульптура Богоматери, я бы хотел обязательно взглянуть на ее, если будет возможность. Но, судя по отзывам в интернете, церковь уже давно закрыта для посещения. Сейчас уже есть план реставрации, но, вероятно, это займет несколько лет. 

— Все древнее наследие обречено на упадок. Если не время его уничтожит, то стихия или людская глупость, — Шарлотта пожала плечами с видом знатока. — Как, например, Флорский собор. Какая потеря... 

Флорский собор был одним из главных храмов королевства Хокстон. На его сводах были редкие фрески, имевшие высокую художественную ценность, но, к сожалению, собор был разрушен в результате теракта два года назад.

Фрэнсис тоже вздохнул и кивнул в знак согласия, а затем продолжил:

— Поэтому бесчисленные выдающиеся произведения искусства, которые мы создаем, поистине недолговечны и драгоценны. Ничто не вечно, ни сами люди, ни то, что они создают. 

— Исходя из этого, все бессмысленно, поскольку рано или поздно будет уничтожено. Красота все равно в итоге исчезнет, так что и ее сотворение само по себе не имеет ценности, — серьезно сказала Шарлотта, хотя по ее тону было ясно, что она просто дразнит брата. 

— Многие пессимисты так думают, — добродушно улыбнулся Фрэнсис, спокойно глядя вдаль, туда, где река огней изгибалась за поворотом. — Попробуй смотреть на это проще. Как сказал Чернышевский: "Прекрасное есть жизнь".

Альбариньо сидел на алтарном столе в непринужденной позе и, казалось, совсем не собирался приводить в порядок свой небрежно висевший на шее галстук. Пуговицы его рубашки были расстегнуты, жилет измят, а пиджак неизвестно куда делся, но он даже не удостоил взглядом весь этот беспорядок. 

Он смотрел на Эрсталя Армалайта. 

Тот стоял на алтаре, прямо перед Страйдером, их взгляды теперь оказались на одном уровне. В одной руке он сжимал окровавленный нож, острое лезвие которого сверкнуло в свете ламп. 

Он, наконец, снизошел до того, чтобы снять пиджак и закатать рукава рубашки. Запонки ему помог снять Альбариньо. Но эта подготовка была не для того, чтобы он не испачкал одежду: на самом деле она уже была пропитана кровью настолько, что ее уже было не спасти. От кончиков пальцев до локтей все было покрыто засохшей кровью, как будто он только что омыл руки в кровавой реке. 

Эрсталь рассматривал Страйдера, как художник, обдумывающий, где же сделать первый мазок. Таким взглядом смотрят на холст или мрамор: сосредоточенным, без лишних эмоций, без ненависти и печали, невероятно безмятежным.

Наконец он прижал кончик ножа к груди Страйдера и сделал неглубокий надрез. 

Он был относительно поверхностным, просто прошел сквозь кожу, жировую ткань и верхний слой мышц, не задевая внутренние органы. И все же это должно было быть чертовски больно. И хотя пуля повредила речевые способности Страйдера, все люди кричали одинаково. 

Альбариньо наблюдал, как кровь стекает по обнаженному телу, словно краска, разливающаяся на ткани. Он не обращал внимания на пронзительные крики и с живым интересом спросил:

— Позже я хочу украсить тела на корабле дельфиниумом, можно? 

Эрсталь на мгновение замер, очевидно, еще не забыв некоторые высказывания Альбариньо о груде костей и дельфиниуме более года назад. Но, что было крайне редко, он не высказал никакой едкой насмешки, а просто сказал:

— Хорошо.

Затем он переложил кровоточащий нож в правую руку и вонзил пальцы левой руки в непрерывно сочащуюся кровью рану на животе подвешенной жертвы.

Страйдер отчаянно бился и извивался, словно выброшенная на сушу рыба. Альбариньо равнодушно наблюдал, как Эрсталь пальцами разорвал последние соединяющиеся волокна тканей, и кровь заструилась по краям его ладони.

— Изначально я планировал покинуть страну через Мексику, но моя новая знакомая предложила мне более удобный вариант, — продолжил Альбариньо, легко сменив тему. — Она сказала, что готова предоставить в мое распоряжение свой частный самолет, чтобы я мог сразу отправиться в Испанию. У меня там есть несколько объектов недвижимости, отличное место для временного убежища.

— Хорошо, — снова повторил Эрсталь, и его голос звучал настолько безразлично, что могло показаться, будто он вовсе не слушает.

Альбариньо тихо рассмеялся, встал и подошел к нему, остановившись так, что его грудь почти коснулась спины Эрсталя. Это явно выходило за рамки так называемой "разумной социальной дистанции", но тот, казалось, не обратил на это внимания.

Он продолжал пристально смотреть на Страйдера, и, вероятно, его пальцы, уже коснулись нежных внутренностей. Страйдер весь взмок от боли, а его лицо было мертвенно-бледным.

— Так… — тихо произнес Альбариньо, его губы приблизились к уху Эрсталя, и сквозь густой запах крови он ощутил запах пота на его коже и тот особый аромат, который остается после секса. Голос Альбариньо был тихим, как ветер, как пух на брюшке птицы, как след облака, мелькнувший в отражении реки. — …ты поедешь со мной?

Эрсталь наконец остановился и впервые с тех пор, как встал перед Страйдером, повернул голову к Альбариньо. В его глазах мелькнула насмешка.

— Ты только сейчас додумался задать этот вопрос? — спросил он в ответ своим привычным холодным тоном.

Казалось, Альбариньо облегченно вздохнул, а затем снова улыбнулся и небрежно сказал:

— Я просто хочу услышать твой ответ еще раз, сделай мне одолжение.

Эрсталь окинул взглядом свой покрытый пятнами крови красный галстук и язвительно заметил:

— Я уже несколько раз сегодня сделал тебе одолжение.

Альбариньо продолжал совершенно невозмутимо смотреть на него. Эрсталь равнодушно провернул запястье, и внутри плоти раздался вязкий звук. Запах крови усилился, лицо Страйдера было залито слезами. В этот момент в его глазах сквозило подлинное раскаяние, и если бы он мог говорить, то, несомненно, громко взмолился бы, как и те люди до него, но он не заслуживал прощения.

Эрсталь вытащил окровавленную ладонь, позволяя ужасной ране на животе Страйдера непрестанно кровоточить, и тонкие ручейки потекли по бледной коже. Затем он грациозно повернулся, и его кожаные туфли прошлепали по кровавой луже на полу, словно в безмолвном вальсе.

Он пристально смотрел на Альбариньо, на его глаза и улыбку и на тот проблеск облегчения в его взгляде, как у человека, избежавшего гибели. Он тихо вздохнул, наклонился и легонько коснулся губами уголка рта Альбариньо.

— Хорошо, — тихо сказал он.

С высоты птичьего полета Клинфилд выглядел следующим образом: вокруг церкви Богоматери Розарии простиралось открытое пространство, теперь полностью укрытое белым снегом, напоминая гладкий и ровный белый камень или белое озеро без отражений. А вдалеке наполненной цветными огнями и шумом рекой в эту белизну втекала праздничная процессия.

Среди всего прочего на этом белом полотне виднелись две маленькие черные точки: иностранные туристы, Фрэнсис и его сестра Шарлотта.

В окрестностях церкви Богоматери Розарии нет высоких зданий, и они издалека увидели, что в высоких окнах храма горит яркий свет. Перед тем как спланировать свою поездку в Америку, Фрэнсис внимательно изучил различные путеводители и точно знал, что церковь сейчас закрыта для посещений, в ней не могло быть священнослужителей и тем более строителей, которые работали в рождественскую ночь.

Большинство людей, увидев такое, на пару секунд задумались бы, а потом просто забыли. Но Фрэнсис не относился к большинству в некотором смысле. Он был смелым человеком, и в нем горела жажда приключений. Как бы то ни было, они с сестрой посчитали хорошей идеей отделиться от медленного хода в составе процессии и дойти до храма, чтобы посмотреть, что там происходит.

Вблизи церковь выглядела совершенно обычно. Окна, из которых лился свет, располагались слишком высоко, чтобы можно было разглядеть интерьер, а главные двери были плотно закрыты с табличкой «Ремонтные работы. Вход воспрещен».

Здесь, в отдалении от улицы, где проходило шествие, возможно, из-за звукопоглощающих свойств снега, шум толпы приглушался и рассеивался, и теперь было слышно лишь скрип под ногами. Шарлотта с энтузиазмом шла впереди, ей явно было интереснее исследовать пустующую ночью церковь, чем следовать за процессией.

Конечно, если бы она сняла свой сверкающий ободок с оленьими рогами, дух приключений был бы еще сильнее.

— Шарлотта, — Фрэнсис шел чуть позади, и в его голосе слышались нотки смеха и беспомощности. Похоже, это была привычная для него смесь эмоций при общении со сестрой. — Не думаю, что идти сюда посреди ночи — хорошая идея.

— Потому что так начинаются все фильмы ужасов? — с воодушевлением переспросила его сестра.

— ...Это одна из причин, а вторая — я совершенно уверен, что на той табличке было написано "Вход воспрещен", — ответил Фрэнсис.

В это время Шарлотта уже подошла к ступенькам главного входа в церковь. Она положила ладонь на холодную деревянную дверь и осторожно толкнула ее: дверь издала пронзительный скрип, и из церкви вырвался теплый луч света, оставивший на снегу тонкую линию, но быстро исчезнувший, когда Шарлотта убрала руку.

— Кажется, не заперто, хочешь зайти посмотреть? — задумчиво спросила Шарлотта. — Ты же говорил, что в этой церкви есть особенно красивая скульптура? Было бы неплохо на нее взглянуть, сегодня ведь день рождения Иисуса, думаю, он не обидится.

Услышав это, Фрэнсис сказал с улыбкой:

— Шарлотта...

Наверное, самой главной чертой его сестры было то, что она никогда не слушала брата. Шарлотта широко улыбнулась и с усилием открыла тяжелую дверь.

Свет хлынул наружу, и, к удивлению обоих, с потолка не посыпалась многолетняя пыль. Внутри не было нагромождений строительных лесов, дерева и арматуры, и помимо наружных реставрационных работ внутри церкви не было никаких признаков ремонта.

Но ряды скамеек в зале исчезли, каменный пол выглядел безупречно при ярком свете, и внутри не было ни души, однако...

Пол был покрыт полузасохшими пятнами крови. Свежая кровь была темно-красной, а высохшая оставляла на полу длинные коричневые разводы. Брат с сестрой распахнули глаза в изумлении, и Фрэнсис увидел корабль, наполненный кровью и бесформенной плотью. Это походило на странное жертвоприношение какому-то безумному богу, на пылающую золотую колесницу Фаэтона.

А прямо перед этим кровавым кораблем, под торжественным круглым куполом, висел мертвый человек, распоротый и выпотрошенный. Его руки были разведены в стороны и растянуты под куполом, как у распятого на кресте грешника. Его грудь и живот были вскрыты и опустошены, из грудной клетки торчали обломки белых ребер, создавая ощущение, что его сердце вырвалось на свободу.

Опустевшее чрево мертвеца было заново набито фруктами и цветами. Нежные цветочные лепестки и сочные плоды были сложены вместе, большие вкрапления нежно-желтого, розового и серебристо-голубого цветов заменили окровавленные органы внутри тела.

Вокруг царила мертвая тишина, и только возвышенное пение гимна эхом отдавалось в пустом пространстве церкви.

Не убоишься ужасов в ночи, стрелы, летящей днем,

язвы, ходящей во мраке, заразы, опустошающей в полдень.

Падут подле тебя тысяча и десять тысяч одесную тебя; но к тебе не приблизится:

только смотреть будешь очами твоими и видеть возмездие нечестивым. (прим.пер.: Псалом 90; 5-8)

В этот момент толпа шествующих достигла своей конечной точки, радостные люди собрались перед церковью Богородицы Розарии. Река огней пылала на темном снегу, а впереди колонны возвышалась грубая статуя Девы Марии с младенцем на руках. Сын Божий воплотился в человека, чтобы искупить грехи людские, он пролил за них кровь и после воскресения вознесся на небеса.

Но и по сей день грехи совершаются снова и снова.

Идущий впереди колонны человек первым с любопытством посмотрел на открытые двери церкви, на ее ярко освещенное внутреннее пространство, словно летящий на огонь мотылек, притягиваемый его чистым сиянием.

А затем воцарилась тишина, будто невидимый дьявол из тьмы сдавил горло всего рода людского.

Среди толпы раздался крик.

http://bllate.org/book/14913/1608888