Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 117. Кокон – 1 ♥

С наступлением декабря в Вестерленде всегда бушуют метели. В какой день дверь ни открой, снаружи всегда снега по колено. В такие месяцы город затихал, поскольку большинство людей не хотели выходить из дома, и даже тела бомжей замерзали в сугробах. Беспорядки, устраиваемые бандами, заглушались яростными порывами ветра, и если кто-то выбрасывал труп в безлюдной местности, его не обнаруживали до тех пор, пока снег не растает.

Там, куда еще могли добраться снегоочистители, люди готовились к Рождеству. Витрины всех магазинов были украшены наклейками с изображениями снежинок, колокольчиков и леденцов, а рождественские елки всю ночь светились в окнах. Дети уже начали думать о том, какие письма напишут Санта-Клаусу и какие подарки попросят. 

В зале для мероприятий в федеральной тюрьме Нью-Такер рождественской елки не было. Ходили слухи, что в один из предыдущих годов произошел инцидент с «травмами, нанесенными рождественской елкой", и с тех пор тюремщики больше не устанавливали это бесполезное украшение. 

В тюремном лазарете царила более праздничная атмосфера: доктора прикрепили по периметру окон ленты ярко-фиолетового и зеленого цветов, а под ними свисали связки пенопластовых серебристых снежинок. Это, конечно, было бы очень празднично, если бы не было столь безвкусно. В целом, это выглядело даже более ужасно, чем скульптура в форме гениталий в поместье “Редвуд”, и от всего этого даже глазам было больно.

Уильям Куин, стажер биомедицинской лаборатории Вестерлендского государственного университета, стоял под этими уродливыми лентами, а точнее говоря, прислонился к оконной раме, уперевшись ладонями в холодное стекло. Половина его лица также была полностью прижата к окну, и когда он выдыхал, на стекле проявлялось облачко белого тумана.

Сзади его трахал мужчина в тюремной робе, глубоко проникая пенисом в его тело. Смазка смешивалась с другими жидкостями, стекая по его бедрам, и в тишине комнаты были отчетливо слышны хлюпающие звуки. Вся эта сцена очень напоминала порнофильм, хотя обычно в такой роли выступает медсестра в юбке, едва прикрывающей бедра, а не вечно ухмыляющийся лаборант. 

Альбариньо закусил тыльную сторону своей руки, и вся его щека уже блестела от слюны. Он начинал подозревать, что Эрсталь свирепствует намеренно, потому что на теле последнего не должно быть ни единого следа от зубов, иначе в тюрьме это будет никак не объяснить. В результате у Альбариньо даже не было права укусить его за плечо, зато его талия вся была покрыта синяками.

Сила толчков и движения также были не слишком деликатными: в этой позе у Альбариньо немели ноги, и он время от времени издавал тихие стоны, когда тот вонзался слишком глубоко. Он чувствовал, как губы мужчины нежно терлись о его затылок, вероятно, в сдерживаемом желании укусить.

Но даже так ему казалось, будто Эрсталь намеревался поглотить его. Альбариньо нисколько не сомневается в том, что иногда тот действительно подумывал об этом. Его клыки были у самой его кожи и могли с легкостью вонзиться в его сонную артерию. На таком близком расстоянии и с такой покорной позой, несомненно, это являлось большим искушением для садистов.

Не говоря уже о психопатах, лишенных эмпатии. Иногда Альбариньо задавался вопросом: способен ли Эрсталь любить как обычный человек? Способна ли его любовь быть такой же горячей и нежной, как он описывал ее перед присяжными? Или это все та же любовь монстра, не такая, как у Альбариньо, но идущая к той же цели, и желание убить другого столь же велико, как и желание любить его?

Рассматривая это с такой точки зрения, у этого серийного убийцы была очень противоречивая и интересная душа. 

Альбариньо задыхался. Эрсталь мстительно мял его грудь, и теперь он немного беспокоился, что на коже появились ссадины. С каждым толчком  он терся грудью о стекло, боль и холод смешивались, и в конце оставалось лишь покалывание, проникающее до мозга костей. Альбариньо ослабил хватку зубов на своей коже, оставив на ней глубокие следы, и через боль выдавил из себя улыбку, прерывисто произнеся:

— Кажется, ваш организм полностью очистился от препарата... мистер Армалайт. 

— Ты сказал, побочные эффекты исчезнут через шесть недель, не поздновато ли ты говоришь это спустя два месяца? — тихо сказал Эрсталь ему на ухо, обжигая своим дыханием, словно волк, дышавший ему прямо в спину. 

— Раз уж прошло два месяца, может, твоему разбушевавшемуся либидо уже пора успокоиться?... Или ты делаешь это нарочно? Мало того, что мне приходится участвовать в лабораторных экспериментах, в которых я ничего не понимаю, так еще и ты не даешь мне продыху. Несчастный я! — парировал Альбариньо, хотя, судя по его резвому тону в этот момент, он, нисколько не считал себя несчастным. 

Реакция Эрсталя была незамедлительной: он схватил Альбариньо за талию и толкнулся поглубже, от чего из губ последнего вырвался стон, спина задрожала и выгнулась дугой, после чего Эрсталь безжалостно прижал его обратно к стеклу. Альбариньо судорожно цеплялся пальцами за запотевшее окно, оставляя на нем длинные полосы, и эта картина необычайно радовала глаз.

В этот момент Эрсталь неторопливо заговорил.

— Как там Дженни Гриффин? 

Эрсталь не признался бы в этом вслух, но ему очень нравилось слушать голос Альбариньо, пока тот барахтается в водовороте похоти. В такие моменты его голос звучал более хрипло и низко, а между словами слышались прерывистые придыхания. Когда же он вскрикивал от неконтролируемого удовольствия, это даже казалось искренним.

— Благодаря моим поддельным отчетам об обследованиях и твоему примерному поведению в тюрьме в последнее время, она пока не заподозрила, что ты прекратил принимать препарат... Кстати, я закопал подмененные таблетки в горшках с кактусами в коридоре лаборатории, и два кактуса уже погибли, — ответил Альбариньо. Даже став убийцей кактусов, он оставался таким же хладнокровным и безжалостным.

Затем он вдруг умолк, поскольку его тело содрогнулось, а его анус так сильно сжался вокруг члена Эрсталя, что тот издал приглушенный стон. Эрсталь обхватил рукой его пенис, и его ладонь тут же намокла от обилия липкой простатической жидкости. 

От этого прикосновения Альбариньо задрожал, как в лихорадке. И только спустя несколько секунд он снова обрел голос и продолжил:

— Но в целом... результаты второй фазы ее эксперимента оказались хуже, чем ожидалось… Мужчины с высоким уровнем тестостерона иногда более вспыльчивы, но непонятно, может ли снижение гормонов вызвать обратный эффект... В общем, я с самого начала подозревал, что ее проект — это просто способ выманить деньги у университета…  Ах! Твою мать! Эрсталь!

Далее последовала череда грязных ругательств, и у него потемнело в глазах, когда член толкнулся ему прямо в простату. Прочитанная им ранее Эрсталю лекция оказалась правдивой: хотя развитие вторичных половых признаков было неразрывно связано с тестостероном, простатический оргазм в конечном итоге является всего лишь стимуляцией нервных окончаний. И до тех пор, пока стимуляция производилась в достаточной мере, человек всегда мог получить удовольствие.

Эрсталя явно не интересовало, прибегла ли к обману Дженни Гриффин для получения финансирования. Главное, что ее эксперименты могли вытащить его из одиночной камеры. В одиночке человек может не видеть солнца всю свою жизнь, не говоря уже о том, чтобы выбраться отсюда. 

И, конечно, если бы он все еще находился в одиночке, то не смог бы оказаться в теперешней ситуации. 

Он беззвучно приподнял уголки губ, покрепче обхватил руками дрожащую талию Альбариньо  и медленно произнес: 

— Тише... продолжай. 

В обычных обстоятельствах Альбариньо уже пожаловался бы, что Эрсталь — извращенец (с медицинской точки зрения это так и было) или тиран. Но сегодня он не произнес ни одного из этих слов. На самом деле, его мозг совершенно опустел в течение нескольких секунд оргазма, и только спустя полминуты он вспомнил, что хотел сказать.

— ...Дуден Коос, — Альбариньо замешкался после того, как произнес это имя, и в его голосе послышалось редкое для него замешательство. — ... Этот несчастный профессор, который случайно сломал ногу... Он уже почти выздоровел. Я отговорил его от личного посещения своих тюремных подопытных мышей под предлогом гололедицы на дорогах, но я не знаю, как долго я еще смогу его отговаривать. Возможно, однажды я внезапно исчезну, и Дуден Коос вернется на работу.

Эрсталь остановился, наклонился и поцеловал влажную от пота кожу Альбариньо, а затем спокойно сказал: 

— Я понял. 

— Тебе лучше поторопиться, — тихо произнес Альбариньо и, не в силах больше терпеть, снова прикусил себе запястье, из-за чего следующее его предложение стало невнятным: — У тебя не так много времени. 

Это было неизбежно. Поддельные отчеты Альбариньо долго не продержатся, даже если Гриффин ничего не заподозрит, как только Дуден Коос вернется, то сразу поймет, что Эрсталь не принимает препарат. 

— Я начну с дела Айзека, — тихо сказал Эрсталь ему на ухо, пальцами заставив его разжать зубы и обхватив запястье Альбариньо своей рукой. — Он пообещал за это достать мне нож.

Он до сих пор не выполнил просьбу Айзека, но она по-прежнему была в силе. Сейчас у Айзека не было времени заниматься делами латиноамериканской банды, и он мог надеяться только на Эрсталя. Двух месяцев оказалось недостаточно для того, чтобы война между бандами утихла, и за это время напряженность между «Братством Титуса» и «Уличным ураганом» только усилилась. Даже если бы Айзек хотел разобраться сам, сейчас у него просто не хватило бы времени, чтобы отвлекаться на это. 

— У этих главарей в тюрьме всегда есть свои способы тайком проносить ножи... Я насмотрелся на такое, когда сидел здесь по делу Лэндона, — медленно говорил Альбариньо, и его голос периодически вздрагивал от движений Эрсталя.

Он никогда не рассказывал, что именно произошло с ним тогда в тюрьме. Исходя из собственного опыта Эрсталя, сотрудник правоохранительных органов после попадания сюда мог столкнуться с чем-то похуже, чем он сам.

Возможно, причина, по которой Альбариньо никогда не упоминал об этом, заключалась в том, что ему было просто все равно, а не в том, что те события в тюрьме стали его кошмаром. Ведь его на заботила большая часть того, что волнует обычных людей, включая человеческую жизнь, но не ограничиваясь ею. 

— Я подробнее обсужу это с Айзеком, он может предоставить много информации, которой я не владею, например, порядок смены охранников, расположение камер и тому подобное... Без связей слишком сложно получить такую информацию, — ответил Эрсталь. 

— Что ты планируешь делать? — тихо спросил Альбариньо.

Эрсталь знал, о чем он на самом деле хотел спросить. В тюрьме сложно найти даже острое лезвие, выбор будет ограничен, но Вестерлендский пианист никогда не соглашался на компромиссы, даже находясь в клетке. 

Он немного подумал, а затем отпустил запястье Альбариньо, вместо этого надавив рукой на его грудную клетку. В такие моменты Эрсталь слышал, как под ребрами бешено колотится сердце, словно трепыхающаяся в клетке птица.

Его пальцы дюйм за дюймом спускались по центру груди Альбариньо, пока не коснулись мягкого, покрытого капельками пота живота. Талия Альбариньо напряглась, вздрагивая от каждого его прикосновения. 

— Возможно, я распорю ему живот ножом, — Эрсталь нежно поцеловал мочку его уха и слегка надавил на кожу рукой, держа воображаемое острое лезвие. — Выпущу ему внутренности... и вместе с кишками подвешу на потолке.

Он с легкостью представлял себе эти ощущения, как лезвие вонзается в мягкий живот, делая достаточно большой разрез, как хлещет кровь, и внутренности выпадают из тела под действием гравитации. Это чувство после прекращения действия флутамида было похоже на то, как кусочек пазла вернулся на свое место в теле. Эта воображаемая картина приносила ощущение, похожее на протекавшую в его теле холодную и горькую реку, порождающую дрожь и возбуждение.

В такие моменты желание сломать что-нибудь или причинить кому-то вред становилось особенно сильным. Человек — это иррациональное существо, находящееся под контролем гормонов. Альбариньо наверняка это прекрасно знал и, как подозревал Эрсталь, был очарован именно этой незамутненной дикостью. 

— Очаровательно, — прерывисто сказал Альбариньо в промежутках между стонами. Его голос терялся во множестве вздохов, но все же в конце послышался его тихий смешок. — Жаль, что когда ты репетировал все это на мне, твои руки были в перчатках. К тому же, в таких случаях обязательно должен быть кто-то, кто отчаянно сопротивляется, не желая подчиняться...

Эрсталь холодно усмехнулся. 

Заключенный грубо развернул его и прижал всем телом к стеклу. Альбариньо зашипел от онемения в ногах, но руки послушно обвили плечи мужчины, перенося на них весь вес. 

— "Не желая подчиняться"? — презрительно повторил Эрсталь. 

— Твои жертвы будут сопротивляться, а я — нет, — сказал Альбариньо, подавшись вперед, чтобы поцеловать его в губы. — Я совершу ради тебя свое всесожжение с полным ликованием. (прим.пер.: всесожжение — религиозное или обрядовое жертвоприношение, при котором жертва сжигается целиком)

Красноречие являлось особым талантом Альбариньо. Эрсталь нисколько не сомневался, что каждый из его бывших слышал от него подобные сладкие речи. Так что это не помешало ему снова приняться жестко трахать его, пережевывая зубами все вылетавшие из него стоны.

Обнимающие его за плечи руки Альбариньо сжались сильнее.

— Потому что я соблазнил тебя, пообещав тебе то, что ты просил, в обмен на твою верность? — низкий и хрипловатый из-за тяжелого дыхания голос Эрсталя звучал у самого его уха. — «Люби меня, и если ты будешь любить меня, то можешь просить у меня все, что захочешь, даже половину моего царства?»

Альбариньо ухмыльнулся, его тело снова вздрогнуло от пронизывающей атаки. Эрсталь поднял его ногу, и она коснулась грубой ткани его тюремной робы. В такой одежде было достаточно лишь расстегнуть ширинку, что было очень удобно. Альбариньо с трудом приподнялся и поцеловал его в щеку. Из-за худобы скулы Эрсталя казались еще более выразительными

Альбариньо тихо произнес: 

— ...Ты имеешь в виду Диоклетиана и святого Себастьяна? Или Ирода и Саломею *? Насколько я знаю, обе эти истории закончились плохо... 

Его последнее слово растянулось в тихий стон, прозвучавший сладко и томно. На что Эрсталь отреагировал весьма решительно — освободил одну руку и прикрыл ею Альбариньо рот.

В конце концов, тот кончил в него, и кстати, чертов ублюдок даже не надел презерватив. Когда Альбариньо на дрожащих ногах повернулся, чтобы поднять свои смятые и брошенные на пол брюки, он увидел, как Вестерлендский пианист безмятежно застегивает ширинку, выглядя при этом как самый настоящий тюремный отброс.

— Такое ощущение, что я проделал весь этот сложный путь сюда только для того, чтобы ты меня трахал, — охрипшим голосом пожаловался Альбариньо, одеваясь, пока тело все еще слегка дрожало.

Эрсталь приподнял бровь, но решил не ввязываться в спор. У него даже закралось подозрение, что Альбариньо говорит это, чтобы услышать его возражения, как некоторые дети специально надоедают родителям, пока на них не накричат, и только тогда они остаются довольны. 

Эрсталь заложил руки за спину, давая понять Альбариньо, чтобы тот надел наручники. Ранее Альбариньо вскрыл на них замок, и теперь они одиноко лежали на столе. Он фыркнул и послушно взял наручники. Уголки его глаз и скулы все еще были слегка покрасневшими, а на одежде виднелось несколько беспорядочных складок, что придавало ему неряшливый, но бодрый вид.

Холодные наручники со щелчком снова застегнулись за спиной Эрсталя. Это прозвучало как сигнал к окончанию сегодняшней относительно беззаботной паузы. 

Все еще стоявший у него за спиной Альбариньо, застегнув наручники, погладил его ладонь. Он часто совершал подобные бессмысленные мелочи, и Эрсталь не понимал, о чем тот думает в такие моменты. 

— В общем, я надеюсь, что ты сможешь сделать все как можно скорее. Если кактусы будут продолжать умирать, меня рано или поздно раскроют. Я уверен, Барт пристально ищет меня, — голос Альбариньо по-прежнему оставался веселым. Он вымыл руки, достал из своего уродливого студенческого рюкзака банку и потряс ею перед Эрсталем, издавая шуршащий звук. — Я вчера испек имбирные пряники, хочешь? 

Эрсталю очень хотелось спросить, откуда у симулянта собственной смерти и серийного убийцы нашлось время на выпечку имбирных пряников, но почему-то он чувствовал, что если задаст этот вопрос, то проиграет. Точнее, он уже проиграл, когда Альбариньо достал эту банку и сейчас, полностью игнорируя его отказ, поднес печенье к губам Эрсталя.

Испеченные Альбариньо пряники были не в форме традиционных имбирных человечков, а были сделаны в виде букв и выглядели намного приличнее тех ужасных человечков, которые были в полицейском управлении на прошлое Рождество. 

Первый пряник, которым Альбариньо его накормил, был буквой "С". Эрсталь пронзил его холодным взглядом, но все же открыл рот и съел. 

Как только он проглотил печенье, Альбариньо тут же скормил ему букву "А". Вытерев пальцем крошку с его губ, он спросил:

— Как жизнь в тюрьме? У заметил у тебя на теле несколько синяков. 

— Небольшие заварушки, — небрежно ответил Эрсталь, хотя под его "небольшими заварушками" подразумевалось, что его зажали в туалете, и в итоге произошла весьма неприятная потасовка. Его сильно ударили по ребрам, от чего он не мог спать той ночью.

Он знал, что Альбариньо прекрасно видит, насколько плохи эти синяки, но сохранял достойное молчание.

Тем временем Альбариньо достал из банки печенье в виде буквы "Д". Эрсталь, наконец, нахмурился и отстранился, пытаясь повнимательнее его разглядеть. Он спросил:

— Ты что, скармливаешь мне какое-то слово? 

Альбариньо ответил ему очень серьезно:

— САДИЗМ.

Эрсталь сердито посмотрел на него: в самом деле, иногда Альбариньо вел себя как ребенок. С другой стороны, посылать ему череп, напичканный гранатовыми зернами, тоже было откровенным ребячеством.

Альбариньо усмехнулся, достал последние несколько печенек, и положив их на раскрытую ладонь, поднес Эрсталю. 

Тот окинул презрительным взглядом оставшиеся в его руке имбирные пряники с буквами "ДИЗМ" и сказал:

— Тебе нравится ощущение, когда я нахожусь под твоим контролем? 

Альбариньо пристально посмотрел на него, но не ответил. Затем его взгляд упал на запястье, покрасневшее от того, что Эрсталь ранее сжимал его. Не зная, о чем думает другой, он улыбнулся и сказал:

— Контрол-фрик. 

— Что? — слегка нахмурился Эрсталь. Альбариньо уже не впервые произносил перед ним эту фразу, но он все еще не понимал, что заставило его это сказать. 

— Наша нынешняя ситуация наводит меня на одну мысль, — продолжил Альбариньо, говоря все тише. Он намеренно наполнил свой голос вполне определенными намеками, и в этот момент его ухмылка лишь служила тому подтверждением. — В этом плане у меня нет никаких особых пристрастий... А у тебя? Пианист, тебе это нравится?

Тот продолжал молча смотреть на него. 

— Например, если бы у тебя была такая возможность — связать меня, заботиться о моих нуждах, кормить меня из рук… испытывал бы ты от этого удовольствие? — он почти перешел на шепот и, словно змей в Эдемском саду, тихо и плавно скользнул в личное пространство Эрсталя, лаская его кожу своим дыханием. 

Хотя Эрсталь знал, что подобные трюки Альбариньо использовал и для соблазнения других, он все же позволил себе на несколько секунд представить описанную им сцену: с мягкими простынями, бархатными шторами, путами и плотной маской для глаз, с красными следами от веревок, впившихся в кожу, и гладким, но совершенно безобидным телом. Ему не хотелось этого признавать, однако... Усмирение Альбариньо Бахуса было равносильно обузданию свинцово-серой бури, и это внушало бы чувство безопасности. 

— О, — тихо прошептал Альбариньо ему на ухо. В то короткое мгновение он наверняка что-то увидел в глазах Эрсталя, поэтому его улыбка была полна понимания. — Я знаю, тебе это нравится.

Эрсталь спокойно посмотрел на него в ответ, эти зеленые глаза горели предвкушением и дерзким самодовольством, прямо как на прошлое Рождество, когда Альбариньо находился под прицелом пистолета преступницы. 

— Пока мы здесь, нет смысла обсуждать это, — ледяным тоном заметил Эрсталь. 

— И правда, но, как говорится, "Завтра, завтра, завтра, — а дни ползут, и вот уж в книге жизни читаем мы последний слог" (прим.пер.: Шекспир “Макбет”, пер. Ю.Корнеева), — ухмыльнулся Альбариньо. — Я верю, что ты скоро выберешься из нынешней затруднительной ситуации, и тогда...

— Все, что ты любишь, придет к тебе.

Рихард Шайбер арендовал жилье в довольно дешевом районе Вестерленда.

На самом деле, зарплата, которую он получал в "Вестерленд Дэйли Ньюз", позволяла ему жить в более комфортабельной части города... Конечно, в этом случае он смог бы снимать только комнату или подвальное помещение, ведь цены на жилье в центре города были непомерно высоки. Поэтому Шайбер предпочитал ежедневно тратить два часа в пробках, но жить в доме с просторной гостиной и французскими окнами. Он не был похож на профессора Молотову из государственного университета, у которой не только были деньги, чтобы купить большой дом в дорогом районе, но и которая была готова пустить туда каких-то странных охотников за головами. 

Вообще-то, по пути с работы Шайбер думал, не написать ли что-нибудь о Молотовой. Последней его публикацией, привлекшей значительное внимание, было интервью с Армалайтом два месяца назад. После его выхода он какое-то время пользовался немалой популярностью, но это продлилось недолго. С тех пор не происходило никаких сенсационных событий. Лукас Маккард пропал без вести, Армалайт тихо сидел в тюрьме, Воскресный садовник больше не появлялся, а новости о бандах уже всем осточертели.

В этом месяце ему не о чем было писать, и ему оставалось лишь послушаться главного редактора и сделать репортаж о зимних приютах для бездомных. Да ладно, кому важны приюты и бездомные? 

Паркуясь в гараже, он размышлял, не написать ли что-нибудь эдакое, что привлечет внимание: "Профессор криминальной психологии из Вестерлендского государственного университета сожительствует с красивым юношей, который оказался жертвой по делу об «Усадьбе “Редвуд”»? Более месяца назад полиция получила ключевые доказательства по этому делу, арестовав большое количество членов клуба, что вызвало большой резонанс, но прошел уже целый месяц, кому будет интересно пережевывание старых новостей? 

По правде говоря, Шайбер считал, что у Ольги Молотовой и подобных ей, кто усыновляет детей, подвергнувшихся сексуальному насилию, определенно есть скрытые мотивы. Она действительно любит детей или хочет использовать их в качестве объектов экспериментов? Было бы неплохо начать статью именно с этой темы…

Размышляя об этом, он открыл входную дверь.

А затем застыл каменной статуей, в ужасе распахнув глаза. 

В его гостиной, которой он так гордился, с хорошим освещением и панорамными окнами, стоял рояль, купленный владельцем дома и оставленный им после сдачи жилья в аренду. Сам Шайбер не умел играть, поэтому никогда не трогал инструмент. 

Теперь тяжелая крышка рояля была поднята, а струны под ней были завалены окровавленными внутренностями **. 

Над роялем, под потолком, висел баран с парой довольно больших рогов. Его голова была цела, но брюхо вспорото, а внутренности выпотрошены и навалены в кучу внутри рояля. Мертвая туша безвольно и тяжело свисала, окоченевшие копыта были разведены в разные стороны, и кровь все еще продолжала капать из опустошенного чрева на груду внутренних органов.

Вокруг шеи мертвого животного были намотаны кишки. Они спиралью поднимались вдоль фортепианных струн, удерживавших тушу под потолком, создавая иллюзию, что она висела лишь на одних этих кишках.

Все лампы в гостиной были включены, свет со всех сторон падал на мертвого барана, отбрасывая хаотичные тени на стены. За висевшей тушей на чистой белой стене виднелась большая кроваво-красная надпись:

INRI

Иисус Назарянин, Царь Иудейский ***.

От переводчика:

*  Цитата «Люби меня, и если ты будешь любить меня, то можешь просить у меня все, что захочешь, даже половину моего царства?» и далее упоминание двух историй: Диоклетиана и святого Себастьяна, Ирода и Саломеи.

Цитата является отсылкой к пьесе О.Уайльда «Саломея», только там Ирод готов отдать ей полцарства за то, чтобы она станцевала для него, а она лишь просит у него голову Иоанна (Крестителя), который ее отверг. В результате разгневанный Ирод казнит Саломею.

Что же касается Диоклетиана и Себастьяна, то начальник преторианской гвардии Себастьян был приговорен к казни Диоклетианом за его веру во времена гонений на христиан. Однако он пережил первую казнь и по собственной воле снова предстал перед императором в доказательство своей правой веры. В результате чего был приговорил к казни второй раз. 

Возможно, Альбариньо здесь сравнивает Эрсталя с Иродом и Диоклетианом, где первый готов отдать «полцарства» за желаемое, а второй требует отречения от веры и вершит тиранию, а себя сравнивает с Саломеей, умирающей во имя несчастной любви, и с Себастьяном, казненным во имя веры, ведь ранее он сказал, что с радостью готов принести себя в жертву Эрсталю.

** Отсылка к сцене из фильма “Андалузский пес”, в котором сыграл Сальвадор Дали. 

*** INRI это аббревиатура от латинского "Lesus Nazarenus Rex ludaeorum", что означает "Иисус Назарянин, Царь Иудейский". Эта надпись была написана римским правителем Иудеи Пилатом на вершине креста, на котором был распят Иисус.

http://bllate.org/book/14913/1608868