Готовый перевод Wine and Gun / Вино и револьвер: Глава 82. День дурака - 2

Когда Томми, как обычно, бодро ворвался в помещение, Альбариньо еще не приступил к вскрытию лежавшего перед ним трупа. Он неторопливо натягивал латексные перчатки, а скальпель под светом бестеневой лампы сверкал холодным белым блеском.

Томми прикрыл за собой дверь, приблизился к Альбариньо и прошептал голосом заядлого сплетника:

— Ты слышал? Задержали подозреваемого по той серии убийств со сбрасыванием тел в реку. 

— Я ведущий судмедэксперт по этому делу, — неторопливо посмотрел на него Альбариньо без тени удивления в голосе. — Естественно, Барт, уведомил меня сразу же после ареста подозреваемого.

Томми переминался с ноги на ногу, внимательно изучая профиль Альбариньо, и после паузы, убедившись, что тот не собирается больше ничего добавить, неуверенно пробормотал:

— ...Я только что видел миссис Уоллис Харди. Офис прокурора запросил копии отчетов по тем делам, и... э-э... она сказала мне, что адвокатская фирма мистера Армалайта взялась защищать этого подозреваемого. 

В этот момент Альбариньо прочерчивал скальпелем длинную дугообразную линию от левого плеча трупа к правому, в низшей точке пройдя над грудиной. Тело с нетипичными признаками насильственной смерти было покрыто фиолетово-красными трупными пятнами, а живот разложился до маслянисто-зеленого цвета. Тонкое лезвие вышло из плоти, не пролив ни капли крови. Альбариньо остановился и посмотрел на стажера.

Томми увидел, как он медленно нахмурился, на лице мелькнуло выражение беспокойства, но почти сразу исчезло, будто стертое ластиком.

— Да? — спокойно произнес Альбариньо, затем снова наклонился, и лезвие вошло в грудную клетку трупа, продолжив разрез от низшей точки дуги вниз, к лобковому симфизу. 

— Похоже, ты не удивлен, — нахмурившись, заметил Томми. 

Все знали, что бойфренд Альбариньо был адвокатом мафии, хотя и не понимали, зачем Бахус вообще связался с ним, но защищать педофила, который изнасиловал и убил немало детей — это уж слишком.

Ни для кого не секрет, что закон и судебная система — по сути, лишь сложная игра по правилам, и каждый имеет право на адвоката или на презумпцию невиновности. Но посторонним все равно трудно удержаться от моральной оценки участников дела, например, Эрсталя Армалайта. 

Как и самому Томми, который сейчас считал выбор того адвоката совершенно необъяснимым.

Однако Альбариньо ответил:

— Эрсталь — адвокат. 

Разумеется, поскольку Каба Страйдер был арестован, ему нужен был адвокат, и в этом случае Эрсталь был лучшим вариантом. С нынешними финансовыми возможностями Страйдера многие крупные юридические фирмы Вестерленда были готовы ему послужить, но кто сравнится с самим Эрсталем, лично побывавшим в «Усадьбе “Редвуд”»?

Он был самым надежным вариантом, потому что отчаянно нуждался в спасении Страйдера, как и себя самого. По крайней мере, в глазах Страйдера Эрсталь занимал именно такую позицию.

А Альбариньо подозревал, что Эрсталю придется терпеть, потому что откровенно саботировать суд было слишком рискованно, иначе не только Маккард, но даже опытный прокурор вроде Уоллис Харди сразу почуяла бы неладное. Единственным результатом стал бы его собственный провал еще до того, как он успел бы хоть как-то навредить Страйдеру.

Альбариньо позволил себе предположить дальнейшее развитие событий: Эрсталь добьется оправдания Страйдера. Полного и абсолютного, с выходом из зала суда на свободу. Он знал, что Эрсталь способен на это.

Потому что в противном случае Страйдера могут посадить на несколько лет, а Вестерлендский пианист не был могущественным волшебником, способным незаметно убить человека в тюрьме. Ему нужно было добиться освобождения Страйдера, чтобы получить еще один шанс его убить.

И пока он этого не сделает, он явно не покинет Вестерленд.

Это было не лучшим решением, но практически единственно возможным в сложившихся обстоятельствах и одним из наихудших в рамках их первоначального плана, особенно учитывая присутствие Маккарда в городе. 

Разумный человек указал бы на безумие этой затеи, но Альбариньо не стал этого делать, ведь именно такие черты делали Эрсталя прекрасным; трагедия прекрасна сама по себе, а уродство — лишь другая грань красоты, без всякого противоречия между ними. 

В его сознании пронеслось множество мыслей, подобно стае птиц, в то время как его руки продолжали уверенно и четко рассекать спайки между тканями и желтые прослойки жира, обнажая под кожей покойного кости и внутренности.  

Затем он начал бокорезами перекусывать ребра покойного одно за другим, каждый раз издавая звонкий щелчок. С ретрактором грудины работа пошла бы куда быстрее, но он намеренно замедлял процесс, будто пытаясь выкроить себе время на размышления.  

Именно в этот момент он услышал вопрос пребывающего в замешательстве Томми: 

— Ты заранее ожидал, что такое произойдет? 

— Что именно? — спросил Альбариньо, и приложил силу к инструменту. Раздался сухой треск, брызнули кровь и костная крошка. 

— Что мистер Армалайт бросит вызов моральным устоям большинства людей, защищая того, чьи преступления так же очевидны как и гвозди в крышке гроба? — спросил Томми.  

Он выглядел по-прежнему встревоженным, и Альбариньо понимал почему. Многие становятся судмедэкспертами, лелея идеалы восстановления справедливости для умерших. В большинстве случаев в этом нет ничего плохого.  

Не поднимая головы, Альбариньо погрузил руку между обнажившимися внутренностями покойного. Белесые ребра торчали, словно странные обломанные рога. Он сжал сердце умершего, слегка надавил, вытащил его, отсек скальпелем оставшиеся части и положил его в стальной лоток. Он смотрел на потемневший орган, чье символическое значение в человеческом обществе было куда весомее его реальной функции. 

А затем он лениво ответил: 

— В законе всегда полно лазеек.  

— Но не в человеческом сердце, — упрямо ответил Томми, скрестив руки на груди в несколько оборонительной позе.  

— Именно так, — сказал Альбариньо, рассекая сердце скальпелем. — Поэтому из-за такого выбора многие от него отвернутся.  

— Включая тебя? —спросил Томми.

— Застой крови в правых отделах, подозрение на механическую асфиксию. Требуются дополнительные признаки для подтверждения, — Альбариньо проигнорировал вопрос стажера и продолжил.  

Томми посмотрел на разрезанное сердце. Капля еще не свернувшейся крови скатилась по лезвию скальпеля. Вскрытое тело хранило и другие органы, источающие густой запах тления и напоминавшие аккуратно разложенные фрукты. 

— Видишь, Томми, человеческое тело такое хрупкое. Смерть наступает куда легче, чем мы думаем, — задумчиво оглядывая органы, тихо проговорил Альбариньо. — Но я считаю, что важна не сама смерть, а то, когда и как она наступает. 

Томми нахмурился, явно не понимая скрытого смысла его слов.  

— Ты спрашиваешь, задел ли его выбор мои моральные границы? Разлюблю ли я его из-за этого? — Альбариньо поднял взгляд на Томми. Лезвие все еще лежало на сердце покойного, а уголки его губ изящно изогнулись в улыбке. — Нет, Томми. Чувства тоже не главное. Важнее всего — окончательный выбор. 

Поразмыслив, Хантер все же свернул к ближайшему приюту неподалеку от управления полиции. 

Благодаря помощи друга в полиции он узнал, что дети, похищенные Страйдером, теперь находятся в этом приюте, так было удобнее и для процесса освидетельствования, и для сеансов с психотерапевтами. У кого-то нашлись родные, и те уже спешили в Вестерленд, а кто-то был вынужден оставаться здесь.  

На самом деле, у Хантера сейчас не было неотложных задач. Ему следовало бы сидеть дома с ноющей рукой и ждать следующей премии от полиции. Но кое-что не давало ему покоя: когда белокурый подросток на твоих глазах закалывает головореза ножом, сложно не переживать.  

Он готов был поклясться, что просто подошел к приюту по дороге в магазин за полуфабрикатами и поначалу лишь хотел посмотреть через решетку ворот, все ли в порядке с детьми. Но неожиданно, едва он остановился у входа, из-за угла стены показалась светловолосая курчавая голова. 

Очень знакомая голова. Хантер точно помнил, как ее обладатель вчера перерезал кому-то сонную артерию. Он онемел, а юноша, заметив его, тихо выругался и мгновенно скрылся. 

Через несколько секунд подросток снова осторожно выглянул, скользнул взглядом по его перевязанной руке и лицу, а затем недоверчивым тоном спросил: 

— Ты тот дядя, которого вчера пристрелили у меня на глазах?

...Прозвучало как-то не очень. 

— Позволь заметить, — жестко произнес Хантер, — любой бы рухнул после такого выстрела.  

— Я вчера даже не спросил, как тебя зовут! —продолжал возбужденно говорить мальчишка, слишком беззаботно для жертвы, три месяца пробывшей в руках преступной группировки. — Ты кто, Ван Хельсинг?  

Хантер не стал объяснять разницу между двумя типами "охотников". Он хрипло ответил: 

— Меня зовут Орион Хантер. Но дело не в этом. Что ты собираешься делать? Сбежать отсюда?  

Несовершеннолетний с ножом, сбегающий из приюта на второй день после освобождения — это звучало как идеальный сюжет для любителей теорий заговора. 

Светловолосый парнишка несколько секунд изучающе смотрел на него, затем нахмурился и решил сказать правду: 

— Ну... в общем…скоро обед, а я заметил пиццерию через дорогу. 

...Через пятнадцать минут лучший охотник за головами Вестерленда Хантер и непонятным образом сбежавший из приюта Мидален оказались в той самой пиццерии. Паренек, предпочитающий фастфуд полезному питанию от соцработников, откусил огромный кусок пиццы с ростбифом и чуть не расплакался. 

— Черт возьми, как вкусно! — с набитым ртом провозгласил Мидален. — Целых три месяца без пиццы! 

— Как закончишь — сразу назад. Если через час тебя не найдут, они наверняка вызовут полицию. Надеюсь, меня не арестуют за похищение, — мрачно предупредил Хантер, одновременно недоумевая, зачем он вообще оплатил этому мелкому мерзавцу обед. Некоторые ученые утверждают, что человеческие детеныши используют свою миловидность, чтобы манипулировать взрослыми и заставлять заботиться о них. Видимо, так и есть. — И вообще, Ты еще не дорос так выражаться, мелкий.  

Мидален фыркнул и продолжил жадно уплетать пиццу, напоминая бурундука.  

Хантер спокойно наблюдал за ним и, когда тот уже доедал третий кусок, неожиданно спросил: 

— Кто дал тебе тот нож?  

Мидален перестал жевать и поднял глаза. Его взгляд был необычайно ярким, словно два сияющих голубых сапфира. 

— Если я скажу, ты сохранишь это в тайне? — после раздумий осторожно спросил он.  

— Зависит от обстоятельств, — уклончиво ответил Хантер, хотя, судя по ответу мальчика, можно было понять, что происхождение ножа было неоднозначным. Хантер подумал, что этот паренек ведет себя странно. Неужели он покрывает кого-то из неарестованных подручных Страйдера?  

— Тогда давай по-другому, — Мидален вдруг улыбнулся и лукаво подмигнул. — Ты же охотник за головами? Я хочу нанять тебя для расследования. Обещаю расплатиться потом, можешь мне верить. Я твой работодатель, так что ты обязан хранить мои секреты.  

В этих словах чувствовалась детская наивность, но Хантер понимал, что мальчик мыслил не так, как обычные дети. Он хотел сказать, что охотники за головами не обязаны хранить секреты о незаконных действиях, да и расследованиями обычно занимаются частные детективы, а охотники за головами ищут беглых преступников.  

Но в итоге любопытство взяло верх, и он сказал: 

— Валяй, я слушаю.  

Боже, подумал Хантер, во что я ввязался? 

— Вчера вечером я воспользовался компьютером соцработника и выяснил, что человека, который дал мне нож, зовут Эрсталь Армалайт. Он представился журналистом-расследователем, но это неправда, — четко изложил Мидален, не сводя глаз с Хантера. — Я хочу, чтобы ты выяснил, зачем он приезжал в ту усадьбу. 

Эрсталь вернулся домой когда уже стемнело. Он сослался на недомогание, чтобы переложить оставшуюся работу на коллегу, и у него действительно почти двенадцать часов с утра до вечера болела голова. Когда он открыл дверь, его виски пульсировали, а веки слегка припухли, отчего его зрение слегка затуманилось.  

В доме было темно, лишь в столовой мерцал тусклый свет. Подойдя ближе, Эрсталь увидел включенную люстру и безупречно сервированный стол: белые тарелки без узоров, аккуратно разложенные столовые приборы, бокалы, бутылка вина и ваза с двумя полураспустившимися ирисами. 

Альбариньо повернулся к нему на стуле и без слов слегка улыбнулся. 

Эрсталь помолчал пару секунд, затем произнес: 

— Из всех возможных реакций на произошедшее я меньше всего ожидал такой.  

— Разве это плохо? — мягко ответил Альбариньо. — Истерики и сожаления все равно бессмысленны.  

Эрсталь хотел было возразить, что Альбариньо вообще не способен на истерики. В подобных случаях, как сейчас, он готовил романтический ужин, и Эрсталь не сомневался, что на кухне уже имеется целый ряд закусок и основных блюд, которые так и ждут своей подачи к столу. И хотя, по логике вещей, эти два события никак не были связаны, но в мире Альбариньо подобное казалось совершенно уместным.  

Эрсталь снова сделал паузу, затем спросил: 

— Ты будешь пытаться помешать мне убить Страйдера? Или уедешь один из страны? 

— Ни то, ни другое, — спокойно ответил Альбариньо. В этот момент его лицо стало серьезным, и в отсутствии улыбки он выглядел необычайно сосредоточенным. — Потому что без убийства Страйдера ты не будешь совершенным. А как произведение искусства, ты, Эрсталь, все больше приближаешься к совершенству.  

Такова была похвала в стиле Альбариньо: откровенная, прямолинейная, чувственная и леденящая. Эрсталь перевел взгляд с его бледных в свете лампы пальцев на тонкие голубые лепестки цветов в вазе и не стал больше задавать вопросов.  

Альбариньо улыбнулся, явно не удивленный его молчанием. Он бесшумно отодвинул стул и подошел к Эрсталю. Хотя они знали друг друга уже давно и были настолько близки, что спали в одной постели, вторжение Альбариньо в личное пространство по-прежнему заставляло Эрсталя инстинктивно отстраняться, поддаваясь острому ощущению опасности. 

Но сегодня он не сделал этого, лишь ощутил теплое чужое дыхание на своей коже. Альбариньо не стал касаться его руками, только слегка наклонился и мягко поцеловал в уголок губ. 

— Так давай встретим свою судьбу, какой бы она ни была, — прошептал он. — Ведь жизнь бессмысленна, если нельзя поступать, как хочется.

http://bllate.org/book/14913/1505731