Эрсталь выглядел неважно, а взгляд его был мрачным, словно грозовые тучи перед бурей. Конечно, обычный человек сказал бы, что он выглядит как обычно, строгим и холодным. Но Альбариньо казалось, что над головой адвоката замерцала неоновая вывеска, подсвечивающая малейшую морщинку между бровями.
Он снова окинул взглядом лежавшее на столе тело, словно надеясь обнаружить на нем новые загадки. Но, увы, оно ничем не отличалось от других жалких трупов.
Конечно, Томми был не из тех, кто умел читать эмоции Эрсталя. С широкой улыбкой он ему объяснил:
— Этот неизвестный был найден сегодня утром на берегу реки. Его вынесло на берег волнами. Мы даже не знаем, где его сбросили в воду, и личность пока не установлена.
— Разве у нас нет правила не разглашать детали дел посторонним? — нерешительно напомнил Альбариньо.
Томми удивленно уставился на него:
— Но он же твой парень!
Он имел в виду, мол, разве он сольет детали дела прессе?
Альбариньо на пару секунд завис, мысленно отметив, что когда этот юнец получит лицензию судмедэксперта и станет полноправным сотрудником, то не раз наступит на грабли из-за подобных вещей.
Эрсталь бросил на Альбариньо язвительный взгляд, полный сарказма: уж не ему было поучать других, когда он сам был тем, кто во время допроса подозреваемого агентом ФБР незаконно прокрался в подвал его дома.
Томми, как обычно, оставался слеп к происходящему между этими двумя. Нахмурившись, он продолжил:
— Жаль, конечно, но раскрыть это дело вряд ли удастся. Хотя уже было несколько подобных случаев...
Альбариньо внезапно разорвал зрительный контакт с Эрсталем и обернулся:
— Несколько?
Томми поспешно кивнул:
— Да. В конце прошлого года я вскрывал тело по похожему делу, так что сегодня, получив отчет с осмотра места происшествия, я проверил архив. С 2013 года было еще пять таких случаев.
Альбариньо на мгновение задумался и сказал:
— Покажи мне отчеты о вскрытии... Эрсталь, кажется, мне придется задержаться на несколько минут. Так что не стесняйся, располагайся поудобнее.
Эрсталь оценивающе оглядел помещение: обычный морг с передвижными столами для вскрытий, бестеневыми лампами и прочим оборудованием. Вентиляция работала на полную, и, хотя запах был не очень сильный, места, чтобы «расположиться поудобнее», он не нашел.
Томми поспешил за отчетами, а Эрсталь, глядя на Альбариньо, спросил:
— Что ты думаешь об этом?
— Если бы погиб только один несовершеннолетний в результате изнасилования, я бы сказал, что в Вестерленде завелся ублюдок-педофил, заигравшийся в БДСМ, — тихо проговорил Альбариньо, следя за удаляющейся спиной Томми. — Но если за три с лишним года погибло шестеро детей, то есть два варианта.
Эрсталь, заметив легкую ухмылку Альбариньо, так же тихо продолжил:
— В Вестерленде орудует серийный убийца-садист.
— Или же компания со специфическими вкусами устраивает себе вечеринки, — медленно добавил тот, покачивая пальцем. — Обе догадки не из приятных.
Барт Харди никогда не понимал, почему этот бар называется «Я увольняюсь».
Вероятно, Ольга знала ответ, ведь она, кажется, хорошо знала бармена. Когда Харди и Бэйтс пробрались сквозь дымовую завесу марихуаны и толпу молодежи с блестящей татуированной кожей и крашеными волосами, орлиный взгляд бармена сразу выхватил их из толпы.
— Эй! Вы приятели Молотовой? — громко крикнул он, расплываясь в улыбке. — Почему она так давно не заходит?
Харди ощутил, как в горле у него застряло что-то колючее. Он выдавил бледную улыбку и пробормотал что-то вроде «Она сейчас не может». Это была самая близкая к правде ложь. Он позволил понимающему Бэйтсу утащить себя в укромный уголок, где высокие спинки кожаных диванов отгородили их от мерцающего света и любопытных глаз бармена.
Бэйтс ненадолго отлучился и вернулся с двумя кружками пива. Тяжелые стеклянные бокалы с глухим стуком опустились на деревянный стол, оставив на нем влажные кольца, и сам Бэйтс с таким же стуком опустился на стул.
— Давай пока забудем про этого чертова Пианиста, — нахмурившись, сказал он. — Барт, как долго ты уже не высыпаешься?
Харди знал, что его гигантские темные круги под глазами не заметил бы разве что слепой. Он потер сухие веки, не зная, как объяснить ситуацию.
Отец Барта Харди был военным, служил в морской пехоте, поэтому нетрудно догадаться, в какой атмосфере вырос Барт. "Мальчики не плачут", "мужчины не показывают слабость" — таковы были принципы Харди-старшего. Поэтому он не знал, как рассказать Бэйтсу о кошмарах, преследовавших его во снах после спасения жены и дочери, или о том, что касалось Лукаса Маккарда.
Ольга безмолвно лежала на больничной койке, и всякий раз, глядя на нее, Харди вспоминал пугающие слова врачей и самого «Живодера», пока однажды в выходной безо всякой причины не появился Маккард, вновь приковав его внимание к Воскресному садовнику и Вестерленскому пианисту.
И тот считал этих убийц спасителями его дочери.
Долгое время у них были совершенно абсурдные предположения о Пианисте и Садовнике, но версия Маккарда оказалась самой нелепой из всех. Он заявил: "Я считаю, что доктор Бахус — это Воскресный садовник, а Армалайт — Пианист".
В тот момент они как раз закончили утомительную беготню по больничным коридорам и снова оказались перед окном палаты Ольги.
— К этому выводу я пришел после слов Молотовой, — холодно сказал агент Маккард, пока Ольга лежала непривычно тихо, не соответствуя своему обычному образу.
Вывод был сделан настолько нелогично, что в него невозможно было поверить, но...
— Я так обеспокоен, что... потерял сон, — наконец, честно признался он Бэйтсу Шванднеру, одному из ведущих экспертов криминалистической лаборатории Вестерленда.
— Потому что, если это окажется правдой, тебе придется лично арестовать их? — спросил Бэйтс, откинувшись на мягкую спинку стула. — Послушай, Барт, я не отрицаю роль профилирования в раскрытии дел, но я больше верю в науку, чем в криминальную психологию. Выводы психологии основаны на обобщении множества прошлых случаев, и как бы широко они ни применялись, всегда бывают исключения. А наука — другое дело. Наука неопровержима.
— И в доме Альбариньо не нашли ничего подозрительного, криминалисты обыскивали его дважды по разным делам, это я знаю, — Харди подпер голову рукой. Возможно, им не стоило приходить в этот бар из-за сложных чувств по поводу состояния Ольги, а оглушительная музыка лишь усиливала головную боль. — Я знаю, ты пытаешься меня утешить. Спасибо.
— Почему на этот раз тебя так задели слова Маккарда? Готов поспорить, дело не только в том, что он сказал, будто вдохновился словами Ольги. Я, конечно, не припомню, чтобы Ольга ошибалась, но она ведь тоже не Господь Бог. Так в чем причина? — вопрос Бэйтса попал в самую точку, и чтобы смягчить резкость своих слов, он поднес кружку с пивом к губам.
— Альбариньо... — задумчиво сказал Харди. — Очень странный человек. Ты знаешь, как его называют?
— Говорят, он «гений». Слышал не раз, — усмехнулся Бэйтс.
— Он окончил медицинскую школу в двадцать три года, затем путешествовал по Европе и вернулся в Вестерленд в двадцать четыре. В такой профессии перед тем, как стать судмедэкспертом, нужно четыре года проработать патологоанатомом. Но он отработал всего два, когда директор больницы лично написал рекомендацию, чтобы его досрочно взяли на работу в Бюро. Не считая стажировки, он всего через шесть лет работы там стал главным судмедэкспертом. Ты понимаешь, насколько это поразительно?
— Понимаю, — искренне сказал Бэйтс. — Значит, в свое время он произвел на тебя впечатление?
— И очень сильное, — ответил Харди предельно серьезным тоном. —Когда мы познакомились, я был рядовым офицером, а он только проходил стажировку в Бюро. И я не преувеличиваю, Бэйтс. Я никогда раньше не встречал таких, как он.
Впервые Барт Харди увидел Альбариньо Бахуса в жаркий летний день. Как известно, все судмедэксперты и следователи ненавидят это время года, потому что невозможно предсказать, в какую адскую картину превратится труп под палящим солнцем.
Когда Харди переступил за желтую ленту ограждения, место уже кишело репортерами, а несколько полицейских помоложе блевали у стены. Один из офицеров раздраженно сунул ему в руки фотоаппарат.
— Иди, замени того парня, который фиксирует улики, — сказал он, указывая на бледного как смерть молодого человека у входа, — а то его скоро наизнанку вывернет.
Харди в синем защитном костюме шагнул внутрь, и тут же в нос ему ударил неописуемо едкий запах. Это был небольшой двухэтажный белый домик, но, по сравнению с фасадом, внутри не было и следа той уютной свежести: на пыльном полу неопознанная гнилостная жидкость смешалась с кровью, а в ней копошились белые личинки.
Харди изо всех сил сдерживал рвотные позывы. Внутри, зажав носы, суетились несколько криминалистов, а у источника вони — грубого бетонного углубления в центре гостиной — сидел молодой шатен. Судя по инструментам в его руках, это был судмедэксперт.
Харди осторожно пробирался по комнате, стараясь не наступать на личинок. Наконец, остановившись рядом с парнем, он спросил:
— Это вам нужно сфотографировать труп?
— Да, лучше управиться до прихода шефа, а то он опять будет злиться, —ответил тот.
Позже Харди узнал, что под "шефом" он имел в виду тогдашнего главного судмедэксперта, весьма вспыльчивого старика.
А сейчас перед ним в бетонном углублении лежала груда расчлененных останков. Над ними лениво кружило несколько мух, а поверхность представляла собой белую кашицу из копошащихся личинок. Одних только рук Харди насчитал пять штук, и, кажется, они даже не составляли пары.
Но молодой судмедэксперт, казалось, совершенно не обращал внимания ни на шокирующие фрагменты, ни на невыносимый запах. Ловко воткнув пинцет в груду останков, он извлек оттуда белую личинку.
Харди наблюдал, как тот помещает ее в баночку со спиртом: вид, длина и стадия развития личинок важны для определения времени смерти, но даже с учетом этого парень был слишком спокоен. Тем более, что он находился ближе всех к этому кошмару.
— Прямо как в одной из сказок братьев Гримм, — оживленно прокомментировал судмедэксперт, завязывая разговор. — Молодая невеста открывает дверь в комнату, куда жених запретил ей входить, и находит там бассейн, заполненныйрасчлененными девичьими телами. И поскольку она осмелилась узнать его тайну, то теперь присоединится к ним.
—Э-э, — не выдержал Харди, сделав первое фото, — Вам не кажется это... неприятным?
Парень задумался на пару секунд:
— С эстетической точки зрения — возможно. Но если принять во внимание, что подобная участь ждет каждого из нас, то, в целом, нормально.
— Не думаю, что моя участь — оказаться в таком бассейне, — пробормотал Харди.
— Но именно так мы все в конце концов возвращаемся в прах. Это наша истинная форма перед другими, — с сожалением заключил судмедэксперт, глядя на останки. — "Скажите же червям, когда начнут, целуя, вас пожирать во тьме сырой, что тленной красоты — навеки сберегу я и форму, и бессмертный строй." *
— Так я впервые встретил Альбариньо, —сказал Харди. Бэйтс уже опустошил свою кружку и ошарашенно уставился на него.
—...Мне нужно это как-то прокомментировать? — после долгой паузы неуверенно спросил он, явно не находя подходящих слов. — Просто... это очень... запоминающееся знакомство.
— Даже слишком, — согласился Харди, и привычная горькая усмешка вновь появилась на его лице. — Признаюсь, это единственная причина моего беспокойства. Как я уже сказал, я знаю, что Альбариньо — необычный человек. Он проницателен, мастер своего дела и чертовски умен. Так что, хоть я и не верю, что он Воскресный садовник, но...
Бэйтс понял, к чему тот клонит.
— Но в глубине души ты знаешь, — тихо сказал он, пытаясь как можно мягче преподнести пугающую Харди истину, — что ему хватило бы способностей и смелости совершить подобное.
Перед Альбариньо лежали пять отчетов о вскрытии, дополненные подробными фотоснимками. Мертвенно-бледная кожа и перекрещивающиеся шрамы на телах погибших выглядели пугающе.
— Итак, всего шесть жертв: четыре девочки и два мальчика в возрасте от десяти до пятнадцати лет, — быстро пролистывал Альбариньо отчеты, а в резком свете лампы под его надбровными дугами пролегли зловещие тени. — Все подверглись сексуальному насилию перед смертью и были обнаружены в разорванной одежде или вовсе обнаженными... Но способы убийства не имеют явных общих черт.
— У двух предыдущих жертв причиной смерти была асфиксия, но в одном случае удушение было совершено руками, а в другом — веревкой, — Томми, изучивший отчеты ранее, сейчас разбирался в деталях лучше Альбариньо. — У этой был врожденный порок сердца, и случился приступ. А эта жертва умерла от черепно-мозговой травмы после удара по затылку.
Альбариньо кивнул:
— Причины смерти совершенно разные.
— Вы считаете, что преступник не один? — Эрсталь стоял поодаль, соблюдая правила конфиденциальности, но, возможно, из-за освещения его лицо казалось бледным.
— Если бы это был один человек, методы хотя бы отчасти совпадали бы, — задумчиво ответил Альбариньо. — К тому же, статистика «случайных» смертей во время секса получается уж слишком высокая… Нет, я не думаю, что это дело рук сексуального садиста, по крайней мере, не одного садиста. Томми, в этих делах извлекали ДНК для анализа?
— Посмотрим данные из лаборатории. Результаты экспертизы биоматериала есть в конце отчетов. — Томми перелистал несколько страниц. — …Что ж, видимо, нет.
— Убийца был осторожен и наверняка использовал презерватив. — Альбариньо не выглядел разочарованным. — Пока что улик для объединения дел недостаточно, но, как я уже сказал, на такое количество похожих случаев в одном районе следует обратить внимание. Томми, сходи в мой кабинет. Передай отчеты моей секретарше, пусть добавит эти данные к отчету о сегодняшнем вскрытии. Завтра, когда отчет попадет к офицеру Буллу, это может помочь следствию.
Томми кивнул, собрал отчеты и вышел. А Альбариньо отправился позвать ассистентов, чтобы те отвезли тело и поместили в холодильный шкаф.
Когда он вернулся, Эрсталь все еще стоял в дверях помещения, скрестив руки на груди. В своей дорогой одежде он был похож на модель со страниц глянцевого журнала, отчего казался чужеродным элементом в этих стерильных, безмолвных коридорах.
Альбариньо стянул с пальцев латексные перчатки и подошел, остановившись в паре шагов от него, достаточно далеко, чтобы их дыхание не переплеталось. Он дал Эрсталю время на два удара сердца, а затем спросил:
— Эрсталь, тебя это тронуло?
Тот поднял глаза. Его голубые радужки при свете ламп казались неестественно светлыми, недаром говорят, что светлые глаза придают взгляду холодность и бесчувственность. Таким же ледяным и жестким был и его голос, словно ветер, гуляющий в белокаменных коридорах.
— Думаешь, мне есть дело до мертвеца? — спросил он с привычной язвительностью, рассчитывая, что Альбариньо отступит перед этой насмешкой. Но, к несчастью, тот обычно игнорировал подобные уловки.
— А что насчет могилы в твоем сердце? — продолжил Альбариньо.
— Очередной диалог с метафорами? — огрызнулся тот.
— Нет, в буквальном смысле: «Я — кладбище, чей сон луна давно забыла, где черви длинные, как угрызений клуб, влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп» **. — Уголки губ Альбариньо дрогнули в холодной как лезвие улыбке. Он протянул руку, и кончики его пальцев коснулись груди Эрсталя, ощущая под слоями ткани биение живого сердца, разгонявшего красную реку крови в этом теле. — Я обнаружил ее в ночь убийства Билли. Думаю, в этой могиле ты похоронил ребенка: беспомощного ребенка, столкнувшегося с непреодолимой силой.
— Обнаружил, — с ухмылкой повторил Эрсталь, глаза его вспыхнули. — Забавно. Я думал, ты из тех, кто тут же сообщает всему миру о своих открытиях.
— Зачем? Если я промолчу, то и она, и твоя красота будут принадлежать только мне, — ответил Альбариньо, и медовые слова его были слаще любых комплиментов даме. — Ты ведь понимаешь, насколько это привлекательно для художника?
— Очень поэтично. И жутко, — Эрсталь усмехнулся, хотя, вероятно, хотел сказать что-то вроде «приторно драматично».
— Вот тебе совет от Садовника, любовь моя, — многозначительно подмигнув, Альбариньо продолжил легким тоном. — Раз уж это кладбище будет всегда в твоем сердце, похорони на нем больше мертвых. Найди тех, кто вызывает у тебя отвращение, убей и похорони.
Он сделал паузу, рука по-прежнему лежала на груди Эрсталя, а сам он сократил дистанцию и коснулся губами уголка его рта.
Тот не отстранился, издав лишь тихий, как ветер, вздох.
— И тогда похороненный в этой могиле ребенок больше не будет чувствовать себя одиноким.
От переводчика:
* Скажите же червям, когда начнут, целуя,
Вас пожирать во тьме сырой,
Что тленной красоты - навеки сберегу я
И форму, и бессмертный строй. («Падаль», Шарль Бодлер)
В китайском тексте здесь приведен другой отрывок этого стихотворения, который в английском литературном переводе звучит так:
The forms disappeared and were no more than a dream (Формы исчезли, оставив лишь смутные сны).
Однако в русском литературном переводе полного соответствия этой фразе нет, поэтому я взяла наиболее близкую по смыслу другую строфу.
** Я - кладбище, чей сон луна давно забыла,
Где черви длинные, как угрызений клуб,
Влачатся, чтоб точить любезный сердцу труп.
(«Сплин», Шарль Бодлер)
Делая перевод этой арки, я, честно признаться, впервые столкнулась с творчеством Бодлера. Весьма… неоднозначная трупная эстетика и полный декаданс )) Кому интересно, ознакомьтесь со сборником его стихов «Цветы зла».
https://lib.ru/POEZIQ/BODLER/flowers.txt
http://bllate.org/book/14913/1435616
