— Я не понимаю, — сказал Альбариньо.
Они сидели на носу лодки, золотистые осколки первых солнечных лучей рассыпались по поверхности воды, а глубина озера была устлана молочно-белой дымкой. Шана Бахус (1) сидела с мягкой улыбкой на лице, положив одну руку на весло.
Много лет спустя такая же улыбка будет сиять на лице самого Альбариньо во время его общения с коллегами или жертвами, попавшими к нему на рабочий стол для опознания их травм, заставляя всех их поверить, что они действительно окружены заботой.
Пальцы Шаны нежно гладили вьющиеся кудри на висках ее юного сына. Ее собственные золотистые волосы были светлыми и гладкими, словно шелк, а кожа — бледной, что выдавало ее северно-испанское происхождение.
Ее коллеги в больнице говорили, что мальчик больше похож на своего отца, но Шана знала, что их внутренние сущности были очень схожими.
— Тебе и не нужно понимать это сейчас, у тебя еще будет много времени, чтобы во всем разобраться, Ал, — сказала она, проводя пальцем по скуле юноши. — Самое важное, что тебе следует знать, это то, что ты свободен. Тебе не обязательно стоять в тени твоего отца или меня. Ты можешь выбрать любой путь, быть кем хочешь и делать что хочешь.
Альбариньо прошептал:
— Я чувствую желание...
— Тогда следуй за ним, — решительно сказала Шана, все еще улыбаясь, отчего ее лицо казалось очень молодым. — Но не торопись. У тебя впереди бесконечно много времени, никогда не действуй поспешно. Не нужно пытаться подражать мне или кому-либо еще. Ты сам должен выбрать то, что подходит именно тебе.
— Я знаю! — Альбариньо слегка повысил голос с ноткой беспокойства. — Но как узнать, что подходит мне?
— Прислушайся к своему сердцу, — весело подмигнула ему Шана. — Помнишь, когда ты был маленьким и мы были в Париже, я показала тебе «Плот Медузы» (2)? Что я тогда тебе сказала, Ал?
— Что мы можем смотреть на него столько, сколько захотим, и сами решим, когда хватит, — тихо ответил Альбариньо.
— Вот именно, и здесь то же самое.
Улыбка на лице Шаны стала еще мягче. Она наклонилась и быстро поцеловала своего сына в щеку, хотя он уже был достаточно взрослым, и подобные проявления нежности вызывали у него легкое смущение. Затем она убрала руку с плеча Альбариньо и встала, сбрасывая с ног туфли с открытым носком. Лодка закачалась от ее движений.
Брызги воды поднялись в воздух, а Альбариньо так и остался сидеть на месте, глядя на нее снизу вверх. Она стояла спиной к восходящему солнцу, и от этого ее силуэт казался слегка размытым. Ветер развевал тонкую ткань ее платья, делая ее похожей на клубящийся кровавый туман.
— Мама... — прошептал Альбариньо.
— Мы ведь уже говорили об этом, — мягко сказала она. — Думаю, настал тот самый момент, Ал.
— Я помню, как мы говорили о «смерти», — заметил Альбариньо.
— Мы говорили о ней, потому что она неизбежна, и я всегда хотела, чтобы она произошла под моим контролем — ведь красота так мимолетна, особенно для тех, чья плоть тленна.
Шана откинула с лица несколько прядей, разметавшихся от ветра. В ее локоны была искусно вплетена веточка таволги *, которую она вытащила из вазы с цветами у двери перед тем, как они утром вышли из дома. Альбариньо знал, что ей нравилось видеть беспомощное выражение лица отца, когда она делала подобное просто ради забавы.
— Это самый подходящий момент? — спросил Альбариньо.
— Никогда не будет «самого подходящего» момента, как в той притче о путнике, который вошел в сад, чтобы сорвать самое идеальное яблоко **. Мы всегда будем думать, что следующий момент будет более подходящим, чем настоящий, — мягко ответила Шана. — Но разве не прекрасно закончить все сейчас? Мы переживаем наши лучшие времена, а тебе нужно выйти из тени родителей, особенно моей. Не хочу хвастаться, но, похоже, ты легко поддаешься моему влиянию, Ал.
Альбариньо, казалось, хотел что-то возразить или вздохнуть. Он тихо пробормотал что-то, а затем признал:
— Ты права.
Шана усмехнулась:
— Так что иди сюда, дорогой. Слушай свое сердце и сам реши, когда все закончится. Ал, если ты хочешь понять, какой путь подходит тебе больше всего, сначала ты должен увидеть «смерть».
— Это ужасно и отвратительно, — пробормотал Альбариньо, но все же послушно подвинулся ближе к носу лодки. — Я бывал в морге больницы отца.
— В большинстве случаев это так, но в этом есть и своя прелесть: это неотъемлемая часть великого путешествия, — согласилась Шана, в то время как золотистый свет восходящего солнца за ее спиной становился все ярче, окутывая ее кожу розовато-золотым сиянием.
Альбариньо продолжал хмуриться:
— Но...
— Я понимаю, почему ты обеспокоен. Никто не хочет идти свой путь в одиночестве, ни ты, ни твой отец, но это необходимо, — тихо сказала Шана. — Вспомни сказку, которую я любила тебе читать. Похорони свою Психею в высохшем колодце, вернись в действительность, произнеси короткую надгробную речь: «Прочь! Прочь!» — и тогда ты станешь свободным.
— Это не лучшая метафора, — тихо сказал Альбариньо.
— Да, но я всегда говорю с людьми притчами, ты же знаешь (3), — в голосе Шаны как обычно звучала доля шутки и немного высокомерия, присущие только ей. Если бы подобное сказал кто-то другой, это могло бы показаться слишком самонадеянным.
Альбариньо ответил на это вымученной улыбкой, а его мать смотрела на него своими прекрасными мятно-зелеными глазами. Она грациозно склонила голову набок, напомнив этим движением лебедя.
Она нежно сказала:
— Я люблю тебя, дитя.
А затем распахнула руки в свете утреннего солнца, и ее силуэт, очерченный против света и утренней зари, стал почти метафорическим, напоминая изящный крест. Ветер принес с собой влагу и горьковатый запах земли с берега, а в туманной дымке послышалось несколько птичьих трелей.
Ее тело полетело вниз.
Спустя долгое время веточка таволги всплыла на поверхность вместе с пеной.
И ему пришлось сознаться, что изнутри человека выходит многое, оскверняющее его! Что это за огонь жег его временами? Что это был в нем за источник зла, которое вырывалось наружу, несмотря на его сопротивление? И он бичевал свою плоть, но источник зла не иссякал. Что такое заставляло его ум обвиваться змеею вокруг его совести и заползать вместе с нею под плащ Божественной любви? В силу ли ребячества или легкомыслия он отдавался под покровительство Высшей Милости и чувствовал себя превознесенным над прочими людьми? (прим. пер. Это тоже цитата из перевода “Психеи” Г.Х. Андерсена)
В субботу, ближе к вечеру, Альбариньо принес в деревянный домик множество цветов и немного шелка.
Даже слишком много цветов: светло-розовые гибискусы и тюльпаны, воткнутые в зеленую флористическую губку, растения, которые Эрсталь опознал как красные маки, аккуратно завернутые в бумагу хрупкие соцветия светло-голубых гортензий, столько же пучков голубого шалфея и еще одно растение светло-голубого цвета семейства ирисовых, которое Альбариньо назвал шафраном посевным, но Эрсталь слышал о нем лишь в качестве специи, за что его сложно было винить.
Все эти цветы были светло-голубыми и розовыми, и лишь маки выделялись более насыщенным оттенком, а общая цветовая гамма была довольно светлой. Шелк, который принес Альбариньо, был такого же голубого оттенка, как и гортензии, и Эрсталь, пробежавшись глазами по наброскам в блокноте Альбариньо, примерно понял, что тот задумал.
Заметив это, Альбариньо перешел сразу к делу:
— Ну, как?
Под его глазами залегли темные круги, что было неудивительно для того, кто не спал всю ночь. И еще неизвестно, отдыхал ли он днем в пятницу, однако с тех пор как Эрсталь вернулся с работы вечером и до настоящего момента тот не спал ни секунды. Однако синева под глазами и кровяные прожилки в них явно не вызвали у Эрсталя особой жалости.
— Ты сам выбирал? — спросил он. — Очень легкомысленная цветовая гамма.
— Ах, да, конечно, серийный убийца, расчленяющий своих жертв, именно так и сказал бы, — Альбариньо поставил последнюю коробку с цветами на пол и выпрямился. — Я и правда не из тех, кто стал бы делать из живого окровавленного тела «Сотворение Адама» Микеланджело.
— Естественно, если бы Садовник захотел сделать что-то на тему «Сотворения Адама», он сначала убрал бы всю кровь, и в этом вся разница. Артемизия — художница эпохи барокко, ее работы не имеют такого приторно-нежного стиля, — настаивал Эрсталь, словно эти цветы были для него оскорблением.
— Тебя просто раздражает, что Садовник украшает тела цветами, да? Ну уж извини, что художники, которыми вдохновлялся заинтересовавшийся тобой серийный убийца — это Буше и Фрагонар (4), — фыркнул Альбариньо.
Он остановился в центре комнаты: оба тела были уже почти готовы, кости и конечности были скреплены проволокой и приняли задуманную Альбариньо форму. Конечно, частично их можно было разобрать, иначе ни один багажник не вместил бы нечто такого размера.
Альбариньо сосредоточенно смотрел на тела. На Энтони Шарпе остались только кости и лишенные кожи конечности, а вот трупные пятна и зеленоватые сосуды, образовавшиеся в процессе разложения на теле Билли, выглядели не очень эстетично, и ему пришлось использовать все доступные материалы, чтобы скрыть это.
Эрсталь, очевидно, тоже осознал, что обсуждать художественные стили стоя перед двумя трупами не только бессмысленно, но и отдает черным юмором. Он сдался и просто спросил:
— Где ты взял эти цветы?
Наверняка Альбариньо не мог купить их обычным способом: если бы он покупал цветы в таких количествах без причины и с периодичностью, совпадающей с циклами убийств Садовника, Харди уже давно бы его поймал.
— Я номинально владею студией, которая занимается дизайном изделий из керамики, металла и стекла, делает всякие вазы и декоративные тарелки, и часто закупает цветы у оптовиков, — тихо ответил Альбариньо, не отрывая взгляда от тел. — Они нужны для фотосъемки изделий для сайта, украшения товаров в магазине или участия в различных дизайнерских конкурсах. В налоговой отчетности указано, что цветы куплены студией, а не частным лицом. Могу дать ссылку на сайт студии, если хочешь.
Эрсталь промолчал, но Альбариньо знал, что тот все еще продолжает смотреть на него.
Он присел на корточки, перебирая гибискусы. За последние двадцать с лишним часов нахождения в таком положении его ноги уже начали ныть, но Альбариньо не обращал на это внимания. Он легко спросил:
— Что? После всех твоих упреков в мой адрес и обвинений в легкомысленном подходе ты удивлен, что я делаю такие приготовления?
Не совсем так, поскольку если взглянуть на этот хорошо оборудованный домик, становилось ясно, что подход не был легкомысленным. В голове Эрсталя крутилось несколько мыслей, и он осторожно выбрал одну:
— Тебя этому мать научила?
— Что? Нет! —удивленно рассмеялся Альбариньо, и его смех звучал даже радостно. — Она не научила меня ничему, кроме самой смерти.
Произнеся это, он не прекращал работу, ловко вставляя гибискусы в пустую грудную клетку Шарпа и осторожно регулируя положение каждого цветка, чтобы они не были расположены слишком кучно, случайно не перевернулись или не смотрелись слишком скучно.
Некоторые люди до сих пор полагали, что Воскресный садовник втыкал цветы как попало. Эрсталь мысленно хмыкнул.
Он не был уверен, стоит ли ему подтолкнуть Альбариньо к продолжению его рассказа. Он не знал, насколько Альбариньо переживал из-за смерти матери, и было даже смешно, что он вообще думал о тактичности в этом вопросе, учитывая, что сам Альбариньо безжалостно вскрывал его старые раны. Но, опять же, в этом и заключалась разница между ними.
— Она действительно покончила с собой? — наконец спросил Эрсталь.
— Прямо у меня на глазах. Я видел, как она уходит под воду, и в итоге я сам вызвал полицию, — коротко ответил Альбариньо, вытаскивая еще один гибискус из пены и отрезая его стебель ножницами. — И да, я ничего не предпринял, если ты об этом хотел спросить.
Эрсталь слегка нахмурился:
— Почему?
Альбариньо пожал плечами и с легкостью ответил:
— Потому что она этого хотела. Сама выбрала способ и время умереть, когда ее жизнь удалась, и она убила достаточно людей, не будучи пойманной полицией. Думаю, это было одной из ее жизненных целей. Я не был во всем согласен с ней, но не стал мешать ей сделать выбор, как и она не хотела мешать мне выбирать то, чего хочу я.
— Но ведь твой отец покончил с собой из-за этого…
— Не только из-за этого, — ответил Альбариньо.
Он разместил еще один гибискус, а затем достал из соседнего букета красный мак и встал, зашипев от онемения в ногах. Затем он бросил взгляд на Эрсталя, и в его глазах мелькнула странная тень.
— Это произошло по нескольким причинам: ее смерть, предсмертная записка, которую она оставила… Отец никогда не говорил об этом прямо, но я уверен, что она была, и, зная маму, она наверняка рассказала в ней о том, как убила по меньшей мере пятьдесят три пациента. Он ощущал вину за то, что не заметил этого….
Альбариньо ненадолго замолчал.
— Возможно, была еще одна причина, — улыбнувшись, тихо сказал он. — Я очень похож на нее, и отец просто хотел сбежать от того, что в конечном итоге должно было произойти.
Эрсталь помолчал немного, а затем ответил:
— Звучит так, будто она убила его.
— «Быть верным» — разве не в этом суть брака? — усмехнулся Альбариньо. — С юридической точки зрения она ничего не сделала, но затянувшаяся депрессия и сожаления медленно убивали его, так что, возможно, это утверждение не так уж далеко от истины.
— А ты? Что ты чувствуешь по поводу всего этого? — спросил Эрсталь.
— Мы снова возвращаемся к вопросу, есть ли у Воскресного садовника сердце? — голос Альбариньо по-прежнему слегка подрагивал от смеха, что в такой момент казалось почти нечеловеческим. Он сделал шаг вперед, вплотную приблизившись к Эрсталю, а в его руке все еще был ярко-красный мак, напоминавший лужицу крови.
— Разве мне не стоит беспокоиться? — поинтересовался Эрсталь.
— Стоит, — голос Альбариньо опустился до шепота. — Потому что я ничего не чувствую.
Эрсталь пристально смотрел на него.
— Когда мать умерла, отец был в ужасном состоянии, — продолжал Альбариньо. — Мне пришлось самому организовать похороны, причем, как ты знаешь, дважды в течение пары лет. Их коллеги из больницы расхваливали меня за спокойствие и силу духа, но главного так никто и не понял. А священник из прихода Вестерленда даже отказался проводить службу на их похоронах.
— Потому что они упрямо верят, что самоубийцы не могут попасть в рай, — хмыкнул Эрсталь, и это навеяло ему неприятное воспоминание о католической церкви в Кентукки.
— «Девушки Кампании прелестны, не хуже принцесс из мраморных палаццо: и те, и другие ведь дочери Евы, и в раю их не различишь!», — весело сказал Альбариньо.
— Откуда это? — Эрсталь взглянул на него.
— Из сказки Андерсена, которую моя мать любила читать мне в детстве, — Альбариньо пожал плечами. Его дыхание коснулось губ Эрсталя: такое расстояние между ними было явно неприличным, но с какого момента Эрсталь перестал его останавливать? — О молодом художнике, который создал скульптуру Психеи, взяв за образец женщину, которую любил. Но та женщина жестоко отвергла его ухаживания, и тогда он похоронил мраморную статую в глубоком иссохшем колодце.
— Не похоже на сказку для детей перед сном, — заметил Эрсталь, хотя, с другой стороны, что он мог знать о сказках? В детстве ему никто их не рассказывал.
— Говорят, Андерсен вдохновился историей о том, как в одной могиле нашли статую Диониса. Моя мать находила подобные реальные истории романтичными, — вспоминал Альбариньо.
Он говорил это с таким же выражением лица, как и той дождливой ночью, когда рассказывал о своем отце и истории с белым вином — веселым, но не более того. Тон его голоса легко мог ввести в заблуждение, заставив поверить, что он в самом деле испытывает ностальгию, но при ближайшем рассмотрении становилось ясно, что это всего лишь иллюзия.
Эрсталь почувствовал, как у него в горле пересохло, он кашлянул и спросил:
— И чем закончилась история?
— Художник умер. Он потратил всю жизнь, пытаясь убежать от Психеи, похороненной в колодце, но в конце концов понял, что так и не смог избавиться от того, что преследовало его, — мягко ответил Альбариньо. — Я когда-то пребывал в сомнениях касательно моего будущего, и моя мать надеялась, что, увидев смерть, я смогу понять для себя что-то важное. Она хотела, чтобы я нашел свой собственный путь, а не шел по ее стопам...
Эрсталь сразу вспомнил новости из газет, которые он просматривал, отчеты полиции, и ему все стало ясно.
— Но именно она создала тебя, — медленно произнес он.
Альбариньо вставил мак в петлицу пиджака Эрсталя, нежно разгладив пальцами складки на ткани.
— Моя Психея никогда не умрет, — тихо ответил он.
Примечания автора:
1. Мать Альбариньо зовут Шана (Xana), ее имя происходит из испанской мифологии и принадлежит юной фее.
Согласно легенде, дракон по имени Куэлебре (потомок греческого дракона Ладона, из-за влияния греческой колонизации этот образ часто появляется в испанской мифологии) влюбился в Шану. Нзначально Шане грозила участь быть съеденной драконом, но он был настолько очарован ею, что предложил выйти за него замуж. Шана согласилась при условии, что он больше никогда не будет есть людей. В конце концов Куэлебре использовал свою магию, чтобы превратиться в фея, а по другой версии — превратил Шану в фею, и они стали жить счастливо. (Источник: Zhihu)
2. «Плот Медузы»: картина Теодора Жерико, хранится в Лувре.
3. Это цитата Иисуса:
Я говорю с ними притчами, потому что они видя не видят, слыша не слышат и не понимают. С ними исполняется пророчество Исайи, как сказано: “Ухом будете слышать и не понимать. Оком будете смотреть и не видеть. Закоснели умы в этом народе. Заложило у них уши и заслонились глаза, и не могут они глазами видеть, ушами слышать, сердцем понимать и ко Мне обратиться, чтобы Я исцелил их. Поэтому счастливы ваши очи — они видят, и уши — они слышат. (прим.пер. Библия, по Матфею, 13 глава)
(Поэтому далее идет фраза «Если бы подобное сказал кто-то другой, это могло бы показаться слишком самонадеянным».)
4. Буше и Фрагонар — известные художники в стиле рококо, Эрсталь считает их работы слишком вульгарными, поверхностными и лишенными глубины.
От переводчика:
* Таволга
** Кратко об упомянутой притче:
Путник вошел в сад, где росло множество яблонь. Ему сказали, что он может выбрать только одно яблоко, но оно должно быть самым идеальным. Путник начал искать: сначала он находил красивые яблоки, но думал, что дальше могут быть еще лучше. Он шел все дальше, сравнивая каждое яблоко с предыдущим, но так и не мог остановиться на каком-то одном. В конце концов, он вышел из сада с пустыми руками, так и не выбрав ничего, потому что ни одно яблоко не казалось ему достаточно идеальным.
http://bllate.org/book/14913/1420245
