Глава 143
Чжан Дунмэй села в автобус, который шёл обратно в город.
Несколько месяцев назад солнечный свет лился в оконце, освещал её лицо и ноги, но она не чувствовала ни капли тепла.
Её лицо застыло, выражение было холодным, без тени улыбки.
Она только что уехала из родных мест. Несколько дней назад её отец, ведя машину пьяным где-то в деревне, устроил аварию и тяжело покалечил другого человека. Вину в аварии целиком возложили на отца, и он должен был выплатить пострадавшему триста тысяч юаней на лечение.
Отец с братом до сих пор без конца ругались, а кроме тридцати тысяч, которые уже отдали, денег больше не было. Ей самой удалось с трудом наскрести ещё сто тысяч и привезти им. Это было всё, что она могла собрать, и из-за этой аварии она почти полностью истощила свои сбережения.
На кого ей было злиться? На отца, который сел за руль пьяным; на слабую, ни на что не годную мать; на избалованного, жадного брата или на саму себя, потому что не может зарабатывать больше?
К тому же, совсем недавно на неё кто-то пожаловался, и школа начала проверку её платных дополнительных занятий.
Подумав об этом, Чжан Дунмэй невольно сжала ладони в кулак.
Разве она не ради учеников занималась с ними после уроков?
Новая политика якобы была направлена на снижение нагрузки: запрещали задавать слишком много. Но сложность экзаменов ведь не уменьшилась, а скорее даже возросла. Без моря задач и дополнительных упражнений как она могла поднять успеваемость своих учеников?
Кто её сдал?
Чжан Дунмэй напряглась, в глазах у неё мелькнул хищный огонёк, в голове быстро промелькнули возможные доносчики.
Руководство школы дало понять, что всё очень серьёзно. У человека, подавшего жалобу, были не только доказательства её подпольных занятий, но и того, что она применяла телесные наказания к ученикам и даже брала взятки.
Список и приложенные материалы были предельно подробными. В худшем случае её могли лишить учительского удостоверения, и тогда о работе в школе можно было забыть.
Школа всё ещё пыталась выбить для неё послабление, надеясь, что ей позволят остаться, но, скорее всего, ей пришлось бы перейти в разряд репетиторов, без права вести уроки.
Неужели это тот ученик, у которого не было денег на занятия и который так ни разу и не пришёл? Но откуда бы ему знать все подробности? Или та ученица, которой она повредила ухо? Сама виновата, что заранее не узнала, из какой та семьи, кто ж знал, что у девчонки есть дальний дядя в управлении образования. А может, это учитель Ли, с которой она в этом году соревновалась за звание «Отличный учитель»? Учитель Ли делала вид, что искренне переживает, говорила, что брать учеников на дополнительные плохо, рано или поздно обернётся бедой…
Чжан Дунмэй долго перебирала варианты, но в конце концов оставила эти мысли.
Гораздо важнее было собрать деньги. В её семье рассчитывать можно было только на неё.
Неужели эти люди и правда были её родителями? Скорее уж сворой хищных волков и тигров. Если она не достанет деньги, они раздерут её по кускам.
Они давили на слабых и трусили перед сильными, боялись просить денег у её брата и денно и нощно донимали только её. Катались у неё перед глазами по полу, выли и причитали, совершенно не думая о том, как она сама живёт. Чтобы собрать деньги, она перепробовала всё, что могла: выбрала лимит по всем кредиткам, обошла коллег, занимая у каждого понемногу.
Но семья пострадавшего уже пригрозила: если сумма не будет выплачена полностью, они искалечат её отца. И она не могла просто смотреть, как его убивают.
Кроме того, она знала, что родители уже успели сообщить семье пострадавшего, где она работает. Если она не покроет долг, те могут явиться в школу с разборками, и тогда ей не удастся сохранить даже место репетитора.
Автобус наконец остановился на остановке. Чжан Дунмэй, подхватив сумку, вышла. Отсюда не было удобного маршрута, а тратиться на такси ей было жалко, поэтому она решила идти домой пешком. Туфли на высоких каблуках сидели плохо, пятки быстро натёрло до волдырей, и каждый шаг был словно по ножам.
Она шла и пролистывала список контактов в телефоне. В нём были сотни учеников и родителей. Звёздочкой были отмечены обеспеченные семьи, плюсиком — те, у кого имелись связи.
С глаз долой — из сердца вон.
Чжан Дунмэй звонила по второму номеру… третьему… четвёртому.
На губах у неё постепенно проступила холодная улыбка. Те самые родители, которые раньше заваливали её деньгами и подарками, стараясь угодить, теперь, стоило ей лишь заговорить о том, что ей нужно занять денег, тут же вешали трубку. Они уже слышали, что, возможно, она больше не будет преподавать их детям.
Ей было уже за сорок, разведена, без детей.
Оглядываясь на прожитые годы, она понимала, что у неё нет ни друзей, ни семьи.
Теперь, если подумать, казалось, что всю свою жизнь она отдала преподаванию. Что же у неё в итоге осталось?
Зарплата учительницы и так была невелика, а ей ещё приходилось тянуть всю семью.
Чжан Дунмэй вошла домой. Это была крошечная квартирка, которую она много лет назад купила в кредит.
Вдруг что-то вспомнив, она нагнулась и принялась вытаскивать из-под кровати большой ящик. В доме никого, ноги по-прежнему ныли, в груди клокотала злость, в комнате стояла удушливая жара, но включать даже вентилятор ей было жалко.
Она собралась с силами и изо всех сил потянула ящик, мгновенно взмокла от пота и только спустя какое-то время сумела вытащить его наружу. Дыхание сбилось, ладони саднило от жёстких граней.
Потом она опустилась на колени и начала перебирать содержимое ящика.
Когда-то это было её сокровище: внутри лежала толстая пачка грамот, наград за более чем двадцать лет преподавания.
Она провела ладонью по этой стопке, так много похвальных листов, так много благодарственных писем, так много людей говорили, что она хороший учитель…
Сев на край кровати, она перебирала всё по одному, не в силах остановиться, и её остывшее сердце понемногу оттаивало.
За все годы работы она проверила куда больше тетрадей, чем большинство других учителей, часто засиживалась допоздна, готовя уроки, а по утрам вставала ни свет ни заря на ранние занятия. Математика, в отличие от китайского или английского, не позволяла опираться на старые материалы: всё время появлялись новые типы задач, и каждый новый задачник она прорешивала от корки до корки. Каждый год она заново переделывала конспекты уроков.
Многое она, возможно, делала неправильно, но знала и то, что немало сделала и верно.
За более чем двадцать лет преподавания она действительно вырастила много сильных учеников, вывела немало отличников, тех, кто набирал самые высокие баллы.
Без неё они могли бы никогда всего этого не добиться. Многие, возможно, вели бы самую заурядную жизнь, торговали бы овощами на рынке или подрабатывали официантами. Благодаря ей они поступили в хорошие старшие школы, затем в престижные вузы и жили совсем по-другому.
Но эти ученики не чувствовали к ней благодарности.
Родители оказались ненадёжными, а ученики ещё хуже, становились неблагодарными и после выпуска больше никогда о ней не вспоминали, не выходили на связь.
Такова переменчивая людская натура.
Она вспомнила мужа, который говорил, что всё её сердце принадлежит только ученикам. Настоящим переломным моментом стал выкидыш, когда она простояла девять часов подряд, готовя открытый урок. Спустя неделю после этого, не переставая думать о классе, она уже снова стояла у доски.
Когда-то она мечтала о ребёнке, хотелось иметь своего. Но в итоге она лишилась возможности стать матерью, а муж завёл роман с молодой медсестрой.
Почему мир устроен так?
Она была женщиной, в одиночку бившейся в большом городе, без связей и поддержки. Пыталась своими силами пробиться наверх и раз за разом натыкалась на враждебность мира.
У неё не было права на мягкость, она не могла позволить себе слабость. Слабость и слёзы были не для неё. Она была женщиной, словно выкованной из железа, не имела права болеть и не имела права падать.
Всякий раз, когда дома случались ссоры, когда её попрекали родители, когда она ругалась с мужем, когда на работе её принижали, или когда её место занимал кто-то с лучшими связями, ей оставалось только подниматься и заново облачаться в крепкий панцирь.
Сорвать зло она могла только на учениках. Она ненавидела красивых девочек, завидовала детям из обеспеченных семей, да ещё и способным, и пользовалась послушными.
Видя их наивные лица, ей хотелось показать им, как устроен настоящий мир. Она нарочно разыгрывала перед ними всю свою уродливость, и это была даже не десятая доля той жестокости, которую мир проявил к ней самой.
Чжан Дунмэй продолжила перебирать вещи в ящике. У неё была привычка после каждого выпуска приводить всё в порядок и сохранять: старые фотографии, устаревшие ведомости с оценками, проверенные экзаменационные работы, ученические сочинения-размышления, и хорошие, и плохие. Всё, что казалось ей ценным, она оставляла.
Рассматривая все эти вещи, Чжан Дунмэй словно вернулась в те времена десятилетней давности, одна за другой просыпались в памяти давние эпизоды. На губах мелькнула слабая улыбка. Внезапно ей пришёл в голову способ решить свои проблемы.
«Учитель на день — отец на всю жизнь». Как ни крути, она навсегда оставалась их учителем.
Стоило ей только ухватить слабые места учеников, и она могла занять у них нужные деньги.
Если уж не получается заставить людей любить, значит, нужно сделать так, чтобы они боялись.
Сначала она ещё выбирала, к кому обращаться, но чем острее становилась нужда в деньгах, тем больше теряла берега…
Тогда Чжан Дунмэй не понимала, что эти дети уже давно не те дрожащие школьники, которые сидели перед ней за партами десять лет назад. Они успели отрастить когти и клыки и научились яростно огрызаться в ответ.
Время шло, и ученики никогда бы не подумали, что их до ужаса жестокая учительница тоже была человеком, загнанным жизнью в угол.
Сейчас тело Чжан Дунмэй постепенно остывало.
Все тревоги, которыми она была опутана, больше её не мучили.
***
Чэн Мо вывел Тан Шань, всё ещё пытаясь её успокоить. Тан Шань только продолжала плакать и не могла назвать никаких новых улик. Казалось, это дело уже можно было завершить в таком виде.
Сун Вэнь сходил в туалет и, вернувшись, повернулся к Лу Сыюю:
— Пошли. Даже если Тан Шань виновата, нам всё равно придётся немного подождать, прежде чем отправлять её в городское управление.
Лу Сыюй поднял голову, удивлённо спросил:
— Куда… пошли?
Лу Сыюй перебирал лежащие перед ним материалы, пытаясь понять, нет ли в них чего-нибудь нелогичного.
За окном грохотали фейерверки, и Сун Вэнь, недоумевая, как этот человек может оставаться таким равнодушным, указал куда-то неподалёку:
— На крышу. Грех не смотреть салют с такого хорошего места.
На площадке ресторана «Лотос и ясная луна» Сун Вэнь почти вытащил Лу Сыюя наружу. Лу Сыюй обычно избегал людных мест и старался держаться от них как можно дальше.
Казалось, весь этот праздник, шумное процветание и радость мира не имели к нему никакого отношения.
В воспоминаниях Лу Сыюя фейерверки всегда казались ему чем-то нестоящим. Если бы Сун Вэнь не настоял, он бы вообще не вышел. Но теперь, подняв голову к небу, он неожиданно для себя поддался общей атмосфере.
Когда они вышли, в небо как раз запускали салют. Заряды разрывались в россыпь зелёного света, и каждая зелёная искра, вспыхнув, тянулась всё выше и выше, как вьющееся растение, заполняя собою небосвод.
Небо было как тёмно-синее полотно, а фейерверки словно кисти, свободно разбрасывающие краску. Люди стояли внизу, задрав головы. Над ними раскрывались один за другим невыразимо прекрасные картины.
Лу Сыюй смотрел, заворожённый. Эти фейерверки оказались совсем не такими, как в его памяти.
Оглядываясь назад, он понимал, что, кажется, не видел фейерверков с тех пор, как умерли родители, вот уже почти двадцать лет. Технологии шагнули вперёд, и всё вокруг изменилось.
В этот момент вся набережная Лунцзяна превратилась в море радости. Здесь собрались десятки тысяч людей: кто стоял, кто сидел, кто устраивался повыше. Все смотрели в ночное небо. В самом людном районе Наньчэна высились несколько высоких зданий, среди которых особенно притягивала взгляды Башня Наньчэн. Отовсюду без конца доносились крики и восхищённые возгласы.
Одна за другой ввысь взлетали гроздья салютов, распускаясь в тёмном небе яркими огнями.
С оглушительным грохотом в небо взмыла ещё одна ракета. На миг показалось, что весь небосвод превратился в огненные деревья и серебряные цветы. Когда цветы угасли, с неба вдруг посыпался алый дождь, и мерцающие красные точки, словно звёзды, падали в этот мир.
Мимолётный свет был поразительно красив…
По обе стороны реки Лунцзян многие держали в руках фотоаппараты и телефоны, стараясь запечатлеть эти завораживающие картины.
Сун Вэнь, стоявший рядом, сказал:
— Ну как, неплохо, да? Чтобы посмотреть салют вот так, внизу людям приходится торчать по часу-два, проталкиваясь в толпе. А здесь обзор широкий, людей мало, самое удобное место, чтобы смотреть.
Говорил он легко. На самом деле, не будь этого дела, сегодня вечером ресторан «Лотос и ясная луна» был бы забит до отказа. Гости столпились бы на смотровой площадке, плечом к плечу глядя на салют. Не случись преступления, они, скорее всего, уже пошли бы домой после кино. Всё сложилось так только по стечению обстоятельств.
Лу Сыюй в ответ коротко хмыкнул и поднял взгляд к небу. Огоньки салюта отражались в его красивых глазах, словно в них поместились бесчисленные звёзды, от чего он становился ошеломительно прекрасным.
Сун Вэнь смотрел, как фейерверки раскрываются в небе, и немного расчувствовался:
— Раньше, когда я был маленьким, отец однажды водил меня смотреть салют. Мне тогда было лет шесть. Помню, людей было так много, целые толпы, что я, как ни прыгал, ничего не видел. Тогда отец посадил меня себе на плечи, и я смотрел салют с самой высокой точки. В тот момент мне казалось, что мой отец самый высокий человек на свете. Когда вырасту, я думал, что тоже стану таким.
В те годы отношения Сун Вэня с отцом ещё не были такими натянутыми, как сейчас. Вспоминая свои тогдашние чувства, он невольно испытал лёгкую грусть.
Лу Сыюй сказал:
— Значит, твой отец к тебе всё-таки неплохо относился.
Сун Вэнь ответил:
— Не совсем. После салюта отец так увлёкся болтовнёй с коллегами, что перестал за мной следить. Народу было море, и я потерялся. Отец поднял на ноги весь отдел, прочёсывали улицы в поисках меня. А когда нашёл, как следует меня отдубасил.
У этой истории было продолжение. Он добавил:
— Дома мама узнала, что отец во время дежурства потащил меня в такую толпу и чуть меня не потерял. Они ужасно переругались, а потом вдвоём ещё и меня отхлестали.
В те годы Ли Луаньфан и Сун Чэн во многом не сходились, но в вопросах «воспитания ремнём» действовали удивительно слаженно. Двойные взбучки тогда были делом обычным.
Лу Сыюй не удержался и улыбнулся, глаза чуть сощурились. Ночной ветер тронул его чёлку, открыв гладкий лоб. Глядя на этот почти безупречный профиль, Сун Вэнь подумал, что салют в небе ни в какое сравнение не идёт с человеком рядом. Увидев улыбку Лу Сыюя, Сун Вэнь вдруг почувствовал, что тогдашние две взбучки в один день вполне того стоят.
Но в следующее мгновение Лу Сыюй резко опустил голову, в голосе появилась лёгкая грусть:
— Наверное, это были довольно хорошие времена.
Именно о такой семейной жизни он и мечтал. Тепло, которое сейчас дарил ему Сун Вэнь, словно не давало ему уйти, заставляло колебаться, не понимая, как сделать следующий шаг. Будущее внушало ему какое-то смутное, непонятное чувство страха, такое же чёрное, как и его прошлое.
Сун Вэнь не понял, что именно сказал такого, что настроение у Лу Сыюя вдруг упало. Он попытался сменить тему и вынул из сумки коробку, протянув её Лу Сыюю.
— Кстати, это тебе.
— Что… это?
Лу Сыюй взял коробку и прикинул её вес в руке. Она была продолговатой, не слишком большой и не слишком маленькой, довольно увесистой.
Сун Вэнь пояснил:
— Ничего особо дорогого. Я и не потяну что-то чересчур роскошное. Просто случайно увидел и купил.
Лу Сыюй открыл коробку и увидел внутри серебристо-белую термокружку. Она была очень изящной, с узором как раз в его вкусе. Было сразу понятно, что подарок выбирали не наспех.
Сун Вэнь постарался, чтобы голос звучал непринуждённо:
— Я заметил, что твоя старая кружка совсем износилась, вот и купил новую. У тебя ведь скоро день рождения, да? Считай, это ранний подарок. Ты же мне тогда галстук подарил, помнишь…
Он долго ломал голову, прикидывая, что купить и когда вручить. Если подарок будет слишком дорогим, выйдет неловко. Слишком дешёвым тоже нельзя, будет выглядеть несолидно. Подарить прямо в день рождения казалось уж слишком нарочито, но и производить впечатление, будто он отмахнулся для галочки, ему не хотелось.
Увидев, как у Лу Сыюя внезапно упало настроение, Сун Вэнь импульсивно достал подарок, чтобы хоть немного его взбодрить. А потом с запозданием сообразил: кто вообще дарит подарки на месте преступления, когда труп всё ещё лежит внизу.
Капитан Сун с удовольствием отвесил бы себе оплеуху.
День рождения.
Лу Сыюй не обращал внимания ни на время, ни на место. Его день рождения приходился на второе октября, то есть на завтра. Поскольку эта дата попадала аккурат в середину каникул по случаю Национального дня, кроме как в детстве, когда иногда вспоминали родители, он почти никогда ни от кого подарков не получал.
Когда он ходил в детский сад, однажды вдруг понял это и, расплакавшись, вернулся домой, обвиняя родителей в том, что они умудрились родить его в праздник. Тогда отец утешал его:
— Те, кто тебя по-настоящему любит, не забудут о твоём дне рождения только потому, что он выпал на каникулы.
После смерти родителей он почти перестал обращать внимание на эту дату. За все школьные годы лишь немногие вообще вспоминали о его дне рождения.
И теперь, неожиданно получив подарок от Сун Вэня, он, сжимая его в руках, чувствовал себя немного растерянным.
Увидев его молчание, Сун Вэнь решил, что подарок не пришёлся по вкусу, и, нервничая, поспешил добавить:
— А, да, ещё… крышка у этой термокружки показывает температуру…
Эту функцию он и выбрал специально, подумав, что она пригодится человеку с больным здоровьем, как у Лу Сыюя. Можно одним взглядом понять, не слишком ли горячая или, наоборот, уже холодная там вода.
Лу Сыюй опустил взгляд, в глазах защипало, они наполнились влагой, и казалось, ещё немного и слёзы польются, если он не удержится.
— Эта… немного больше моей старой.
У Сун Вэня ёкнуло сердце, он испугался, что выбрал слишком объёмную.
— Что, боишься, что тяжело будет с ней на выездах? Если тяжело, я могу носить её за тебя.
Лу Сыюй ответил:
— Ты теперь начальник группы. Какой начальник таскает за подчинённого термос?
Сун Вэнь сказал:
— Мне не трудно. А что подумают другие, мне всё равно.
Опасаясь, что Лу Сыюю подарок не по душе, он протянул руку, собираясь забрать кружку обратно. Но Лу Сыюй прижал её к себе и отступил, явно не намереваясь её возвращать.
В его глазах мелькнуло что-то, прежде чем он тихо сказал:
— Я много лет не получал подарков. Я просто не знаю, какое лицо мне сделать и что в таких случаях говорят…
Деньги у него были, но сближаться с людьми он не любил. Чаще всего он сам что-то дарил, а вот такие продуманные подарки от других получал редко.
— Спасибо. Я очень…
В тот момент салют как раз достиг кульминации. Один за другим в небо взмывали и с грохотом разрывались огни, заглушая его последние слова.
Вспышки освещали красивое лицо Лу Сыюя, и в этот миг он казался одновременно и прекрасным, и одиноким. Будто за всей этой мишурой и ложным великолепием он стоял здесь совсем один. И именно эта одинокость особенно тронула Сун Вэня.
Он не удержался от поддёвки:
— Что ты там только что сказал?
Лу Сыюй приоткрыл рот, помедлил и ответил:
— Раз ты не расслышал, тогда забудь.
Сун Вэнь сказал:
— А я подумал, ты сказал: «Ты мне нравишься».
Очевидно, он всё прекрасно слышал, просто притворялся. Лу Сыюй произнёс:
— Убери последнее слово, и будет правильно.
Ободрённый, Сун Вэнь шагнул ближе и напрямую спросил:
— Значит, я тебе не нравлюсь?
Губы Лу Сыюя чуть тронула улыбка. Прижимая к себе термокружку, он сделал вид, что не слышит, и промолчал.
В небе распустился ещё один залп салюта, ослепительный фейерверк озарил ночной свод и отразился на их лицах над набережной Лунцзяна.
Лу Сыюй вдруг понял, почему людям так нравятся фейерверки. Они длятся всего миг, но в этом мимолётном сиянии столько красоты, что сам момент будто стоит целой жизни.
Последний залп отгремел, дым понемногу рассеялся, и небо снова успокоилось.
Сун Вэнь сказал:
— Похоже, всё. На улице холодает, пойдём обратно.
Лу Сыюй кивнул и направился к лестнице.
— Как думаешь, Тан Шань могла оказаться убийцей? — неожиданно спросил Сун Вэнь, а потом пояснил: — Я… на самом деле не хочу, чтобы это была она. Когда я учился в средней школе, у меня была учительница, которая очень хорошо ко мне относилась. Перед каждым экзаменом она вызывала меня к себе в кабинет и давала мне пачку чистой бумаги. Это была сущая мелочь, но всякий раз, получая эти листы, я почему-то чувствовал, что напишу контрольную хорошо.
Всего лишь стопка чистой бумаги, но этот эпизод навсегда остался в памяти Сун Вэня особенно ясным.
Профессия учителя тяжёлая, и многие в ней стараются изо всех сил. Как бы ни сложилась вражда между Тан Шань и Чжан Дунмэй, Тан Шань всё равно пыталась быть хорошей учительницей…
Лу Сыюй неопределённо хмыкнул, и так и осталось непонятно, слушает ли он слова Сун Вэня. Вдруг он опустил голову и едва слышно охнул.
Сун Вэнь спросил:
— Что такое?
Лу Сыюй поднял на него взгляд и сказал:
— Кажется, я понял, кто до этого был на крыше.
http://bllate.org/book/14901/1583903
