Глава 3.
Воспоминания о детстве с родителями туманны. Несколько моментов сохранилось, но я даже не уверен, были ли они реальными событиями или же они были отредактированы в моём сознании.
Например, сцены, где мы сидим с родителями за столом во время еды, отец придерживает заднее колесо моего велосипеда, чтобы я не упал, или мать, держащая меня за руку, когда отводит в детский сад.
Это были настолько обычные, повседневные моменты, а не особые случаи, что я задавался вопросом, не являются ли они воспоминаниями, которые я создал из того, что видел по телевизору, или же просто выдумал.
Я вырос в таких вот переулках. Дети легко вызывают сочувствие, так что они хорошо подходят для попрошайничества. Они вывозили нескольких детей из приютов и продавали организациям. Кого волновало, если несколько сирот пропадали без вести? Легко же оправдаться, что они сами ушли из приюта. Оказавшись в организации, ты будешь попрошайничать, пока молод, а когда станешь старше, тебя научат навыкам и вышлют на улицы. Через всё это прошёл и я, чтобы стать тем, кем я стал.
Я видел не так уж много фотовыставок, но могу сказать, что эта — необычная. Вместо красивых пейзажей, людей или животных, на ней выставлены фотографии переулков из разных стран. Среди них были и знакомые корейские закоулки.
Это было откровенно тошнотворно, и остаётся таким до сих пор.
Чёрно-белые снимки обладали свойственной им уникальной мрачностью. Они заставляли даже зрителей чувствовать себя подавленными и грязными. Тот, кто сделал эти снимки, должно быть, извращенец. Заставляет зрителей чувствовать себя дерьмом, пока сам получает удовольствие.
— Каждый раз, когда я вижу это, я думаю: «Что за дерьмовые фотографии».
— Как ты можешь такое говорить здесь?
Парень, стоящий рядом со мной, отчитал меня тихим голосом, бросая взгляды по сторонам.
— Я называю их дерьмовыми, потому что они и есть дерьмовые. Что в этом плохого?
Вина лежит на фотографе, который сделал эти дерьмовые снимки. Я с гордостью высказал своё мнение, а парень тихо вздохнул.
— Ты слишком озабочен тем, что подумают другие. Копить всё в себе нельзя, а то заболеешь.
— А ты слишком мало озабочен тем, что подумают другие. Существуют же манеры.
— Возможно, это и так, но только не в данном случае. Любой назвал бы это дерьмом. Честно говоря, даже ты бы не нес вздор о том, что впечатлён этими фото.
Парень, побледневший, словно боясь, что ещё может вылететь из моего рта, схватил меня за руку и потащил прочь. И пока он вёл меня за руку из галереи, я тихо ругал тех, кто собирал плату за вход за то, что они называли фотовыставкой.
— Если тебе так не нравится, почему бы не сходить на другую выставку?
— Разве я похож на того, у кого есть время ходить и наслаждаться культурными мероприятиями?
— И всё же ты регулярно приходишь на эту выставку. Хотя и делаешь вид, что это не так, разве тебе на самом деле не нравятся эти фото?
Так или иначе, я пытался обчистить карманы этого парня, когда он уходил с выставки, и так или иначе это место стало нашей точкой встречи.
Мы не обменивались именами или контактами, и мы не были настолько близки, чтобы договариваться о новых местах встреч или ждать друг друга в кафе или ресторанах.
Казалось, он был в курсе, что его водитель, хотя и не произнося ни слова, пристально за нами следит. У меня не было ни малейшего желания сближаться с ним или выставлять напоказ наше знакомство, и уж тем более я не хотел появляться в каких-либо интимных сценах.
Мы были просто людьми, которые сталкивались друг с другом на выставке, кратко спрашивали, как дела, болтали о жизни и расходились. Этого было достаточно.
— Я прихожу не потому, что мне нравятся фото. Я прихожу, чтобы понаблюдать за людьми, которые на них смотрят.
— И из всех мест ты выбираешь для наблюдения за людьми галерею?
— Забавно видеть людей, которые избегают и отворачиваются от реальных переулков, потому что они грязные и страшные, но затем восхищаются ими, словно произведениями искусства, когда те запечатлены на фотографиях. Мне нравится над этим издеваться.
Парень молчал, но его глаза говорили: «У тебя скверный характер». Почувствовав от этого удовлетворение, я рассмеялся, но затем разразился приступом кашля и поспешно прикрыл рот.
Покашливая раз за разом, с ощущением, что грудь разорвётся, я наконец успокоился и убрал руку. Парень, который молча наблюдал за мной, побледнел и начал лихорадочно обыскивать свои карманы.
— Ч-что это?
Спросил он, вытирая мне рот платком, который достал.
— Что?
На мой вопрос он развернул платок, который держал. На белом хлопковом платке, таком, какие бывают у детей, осталось красное кровавое пятно. Когда я раскрыл ладонь, которой прикрывал рот, я увидел, что к ней прилипла кровь.
— …Ты и вправду болен?
— О чём ты? Я прикусил язык, когда смеялся.
— Ты же знаешь, что это не имеет смысла, да?
— Ладно, я болен. Я болен и скоро умру. У меня в груди раковая опухоль, и я скоро умру.
Несмотря на то, что он получил желаемый ответ, его выражение лица не смягчилось. Вместо этого он побледнел, словно услышал, что умирает он сам, и выглядел так, будто вот-вот рухнет.
— Это правда?
— Кто будет шутить о таком?
— Ты был в больнице? Разве операция не поможет?
— У меня нет даже денег на еду перед смертью, не то что на операцию. Мало того, что у меня нет денег, но уже и слишком поздно. Ещё тогда сказали, что я проживу всего два месяца.
— Когда это было?
— Три месяца назад.
Я прожил на месяц дольше, чем предсказывал врач, так что это бонус. Кто знает? Может, я ещё просуществую таким образом месяц. Не то чтобы у меня было особое желание цепляться за жизнь.
— Ты обращался в крупную больницу для анализов? Пройди тщательное обследование. Моя семья владеет больницей. Это большая больница, так что там смогут поставить точный диагноз. Я заплачу за всё. Хорошо? Возможно, они ошиблись!
Парень схватил мои руки и отчаянно умолял. Это был первый раз, когда я видел, чтобы он так настойчиво чего-то от меня требовал, и почему-то от этого заныло сердце, ведь всё это было ради меня.
— У меня нет намерения идти на подтверждение смерти.
— Результаты могут быть ошибочными!
— Согласен, кругом много шарлатанов, но этот случай кажется определённым. Взгляни на меня. Разве я похож на человека? Даже когда я ем, я продолжаю худеть, пока не становлюсь похожим на засохшее дерево, и я кашляю кровью. Я просыпаюсь ночью от боли настолько сильной, что катаюсь по полу. Разве это похоже на здорового человека?
Даже тот, у кого нет медицинских знаний, может сказать, что это ненормально. Любой бы подумал, что я скоро умру.
Я пусто рассмеялся, но парень просто стоял на месте, и слёзы текли по его лицу. Я не знаю, почему он так опечален. Его лицо выглядело столь скорбным, словно он услышал, что умирает член семьи.
В лучшем случае мы знаем друг друга два месяца, и мы даже не видимся ежедневно, встречаемся лишь на несколько десятков минут и расходимся. Он был добрым, глупым и чрезмерно сентиментальным.
Должно быть, такому, как он, живётся очень тяжело.
Вот он я — без гроша за душой, с единственной собственностью, моим телом, которое теперь изнашивается и вот-вот исчезнет, — и я беспокоюсь о том, кто родился, имея всё.
Раньше я бы сказал, что он родился с полной чашей и просто несёт чушь от сытой жизни, но, кажется, приближение смерти пробуждает в тебе сострадание к другим.
— Ах, довольно. Давай прекратим этот депрессивный разговор.
— Прости.
— Я сказал, довольно. Тебе не за что извиняться? Пожалуйста, перестань извиняться без причины. Люди станут презирать тебя.
— Ты должен был жить лучше.
— Да, я знаю, что жил как отброс.
Я думал, он беспокоится обо мне, но на самом деле он проклинал меня, говоря, что я отправлюсь в ад после смерти? Хотя я и признаю, что жил как отброс, но, услышав это из чужих уст, я подумал, что и вправду отправлюсь в ад, если он существует.
— Ты мог жить совсем по-другому. Ты должен был жить по-другому. Но у тебя всё это отняли.
Он сжал мою руку так сильно, что кости заныли. Он бормотал это, глядя в пустоту отсутствующим, невидящим взглядом. Я знал, что его настроение переменчиво, но чтобы его рассудок так плавал... Мне стало по-настоящему неловко и даже слегка страшно.
— Эй, ты в порядке?
Умирающим-то был я, но почему-то парень передо мной казался в худшем состоянии, чем я. Я попытался высвободить свою руку из его хватки, но несмотря на то, что его рука была такой же худой, как и моя, его хватка была на удивление сильной.
— Эй, я же сказал, что мне больно.
— Быть под крылом у родителей, ходить в школу как все, смеяться и болтать с друзьями. Беспокоиться о своём будущем или отношениях вместо выживания. Не быть вынужденным болеть вот так…
— Это всего лишь предположения. Честно говоря, ты можешь прекрасно жить сегодня, а завтра тебя уже не станет.
Я попытался разрядить обстановку шуткой, но он не подавал признаков возвращения в сознание. И что мне с этим делать? Я огляделся в поисках помощи, но сегодня, как на зло, даже водителя, который должен был ждать неподалёку, нигде не было видно, возможно, он отошёл в уборную.
— Почему…
— Что?
— Почему люди живут, причиняя вред другим? Забирая драгоценные вещи без тени сожаления или раскаяния. Разрушая жизни других людей, а затем расхаживая, словно получили медаль.
— О чём ты?
Он явно говорил о чём-то конкретном, но я не мог понять, о чём именно. Он ходил вокруг да около, упуская самые важные части. Как я должен был понять? Я вздохнул, раздумывая, стоит ли продолжать слушать его туманные речи.
— Как-то ты выглядишь похуже, чем я. Иди домой и отдохни. Где твой водитель? Почему я его не вижу?
— Эти люди должны быть наказаны, верно? Почему всегда страдают те, у кого забирают? Почему всегда должны мучиться те, кто и так страдает? И без того несправедливо страдать от рук других, так почему они ещё и должны так болеть?
— Эй, я ценю твою заботу, но успокойся. Я заболел не потому, что хотел, и никто не сделал меня больным. Просто моё тело сломалось, потому что я плохо ел, страдал и жил в нищете. Нет нужды чувствовать себя обиженным или хватать кого-то за грудки.
Если честно, я и вправду чувствовал гнев и обиду.
Я злился на парней из организации, которые забирали каждую копейку, заставляя меня попрошайничать и воровать, даже не кормя как следует. Я злился на директора приюта, который продавал детей, как вещи, этим типам. Я злился на водителя, который сбил моих родителей на машине и скрылся. Я злился на некомпетентность полиции, которая не смогла поймать одного жалкого лихача.
Мир был жесток ко мне, и я искренне его ненавидел. Каждый день был мучительно трудным и напряжённым. Но теперь, стоя лицом к лицу со смертью, я чувствовал, что винить некого, такова была моя судьба.
— И всё же приятно, что кто-то переживает о том, что я умираю. Спасибо.
— Почему ты благодаришь меня?
Переводчик: rina_yuki-onna
Редактор: rina_yuki-onna
http://bllate.org/book/14758/1317055
