Эти слова поразили обоих, словно гром среди ясного неба.
Му Гэшэн в изумлении поднял голову и во взгляде Чай Шусиня увидел такое же недоверие.
— Это невозможно, — сказал Чай Шусинь. — Тогда я не оставлял путей для отхода. Хуа Бучэн действительно был мёртв.
— Ты действительно убил Хуа Бучэна, но уничтожил только его физическое тело, — ответил маленький послушник. — Сила Хуа Бучэна почти безгранична. Хотя плоть погибла, его душа не рассеялась бы мгновенно, и он мог легко вселиться в другое тело и возродиться. А после того, как ты тяжело ранил Линь Цзюаньшэна, это, без сомнения, дало ему такую возможность. После пожара на Пэнлае Линь Цзюаньшэн много лет восстанавливался после тяжёлых ран и лишь спустя десятилетия вышел из затворничества, чтобы вступить на пост Чаншэн-цзы. Но есть и другая возможность: все эти годы восстанавливался не Линь Цзюаньшэн, а Хуа Бучэн ждал, пока его душа срастётся с новым телом.
Много лет назад я уже подозревал, кем на самом деле является Линь Цзюаньшэн. По правилам Пэнлая, он, будучи выходцем из Врат Небесного Исчисления, даже вступив потом в ученики Пэнлая, не имел права наследовать титул Чаншэн-цзы. Но всё то были лишь догадки. Хотя многие события, что последовали потом, подтверждали эту возможность, я никогда не был до конца уверен.
Маленький послушник посмотрел на Му Гэшэна и медленно произнёс:
— Пока он не обманул тебя. Если Линь Цзюаньшэн и считал в этом мире кого-то по-настоящему важным, то это тебя, его младшего брата по учёбе. Я видел, как вы росли. В таких делах воспитанники Обители Гинкго не стали бы обманывать друг друга.
Как Сун Вэньтун и У Цзысюй. Несмотря на своë бессилие перед поступками Чай Шусиня, оба выбрали через монеты Горного Духа рассказать Му Гэшэну правду.
Хозяин Обители Гинкго в своё время собрал ещё юных наследников Школ и воспитывал их вместе. Это был гениальный ход. Дружба, зародившаяся в юности, стала для них самой надёжной опорой в будущем. В мире коварства и интриг доверие и знание друг друга стали их главным оружием.
Перед лицом неопровержимых доказательств Му Гэшэн впервые почувствовал себя бессильным что-либо возразить.
Он вынужден был признать: маленький послушник прав. Настоящий Линь Цзюаньшэн бы так не поступил.
— Хуа Бучэн отлично притворялся. Каждое его слово, каждый жест точь-в-точь имитировал Линь Цзюаньшэна. Он даже подражал его манере играть в вэйци... Я ничего не заметил.
— Потому что ты слишком ему доверял. Даже если бы он допустил оплошность, ты бы не заподозрил, — маленький послушник вздохнул. — А Лоча-цзы, наоборот, избегал его. Они мало общались, поэтому, конечно, он тоже ничего не заметил.
Чай Шусинь молчал.
— Эта партия разыграна по-крупному, ход за ходом. Начавшись с моей игры с предыдущим Чаншэн-цзы, она втянула Цинбэя и Хуа Бучэна и дошла до вашего поколения, — маленький послушник покачал головой. — Три поколения, три жизни — грандиозный спектакль.
Маленький послушник хотел помешать рождению «бессмертного», Пэнлай хотел единолично возвыситься, Му Гэшэн хотел уничтожить Семь Школ.
Цели разные, но пути сошлись. Три грандиозных замысла в итоге сплелись в одну игру.
Но в основе всего была лишь навязчивая идея Пэнлая о бессмертии.
Если бы тогда Хуа Бучэн и Мо Цинбэй спокойно вошли в мир людей, не произошло бы столько потрясений через сотню лет.
— Впрочем, в конце концов, ученик превзошёл учителя, внучек, ты самый дерзкий, — маленький послушник с сожалением усмехнулся. — Я всего лишь хотел пресечь ложный путь, а ты собрался разнести всё в пух и прах.
Тогда, перед смертью, он составил гексаграмму и узнал, что поворотный момент наступит через поколение. И человек, на которого указывала гексаграмма, находился в древнем городе у подножия храма Байшуй.
Он уже слышал, что у командующего Му в городе есть единственный сын — настоящий местный царëк.
Самое то устроить переполох в небесных чертогах и перевернуть столетнюю нелепицу.
Му Гэшэн больше ничего не сказал. Лишь перед уходом из иллюзии оставил:
— Мне нужно подумать.
— Тебе действительно нужно время, чтобы переварить, — сказал маленький послушник. — Прошло сто лет, не торопись. Если будут вопросы — заходи в любое время.
Он посмотрел на Чай Шусиня.
— Лоча-цзы, оставляю моего внучка на тебя.
Чай Шусинь с почтением поклонился ему, развернулся и вышел.
Выйдя из иллюзии, Му Гэшэн сел в плетёное кресло, обхватив эмалированную кружку, и долго молчал.
Наконец он заговорил:
— Вообще-то я всё думал, что делать дальше.
Слова прозвучали как-то загадочно, но Чай Шусинь понял, что он имел в виду. В своё время Му Гэшэн задумал уничтожить Семь Школ. Но годы шли, сердца людей менялись.
Теперь, глядя на таких младших, как У Бию, его упорство, возможно, пошатнулось.
Казалось, время и правда может всё сгладить.
Му Гэшэн посмотрел на Чай Шусиня:
— Сколько из того, что сказал учитель моего наставника, ты считаешь правдой?
Чай Шусинь подумал и ответил:
— Думаю, ему можно верить.
— Хотя и не хочется признавать, я тоже так думаю. — Му Гэшэн вздохнул. — Я до сих пор колебался, что делать, но факты уже сделали выбор за меня.
Казалось, в неисповедимой тьме судьбы всё было предопределено с самого начала.
— Я всё думаю, сколько же всего тогда предвидел Наставник, — пробормотал Му Гэшэн.
В тот день на Пэнлай прибыл гость, и Линь Цзюаньшэн навсегда покинул Врата Небесного Исчисления. Потом Наставник умер, оставив гексаграмму о судьбе государства. Затем велел Сун Вэньтуну поместить воспоминания о прошлом в Башню-Мираж, спокойно дожидаться их прихода через сотню лет.
Сун Вэньтун, скорее всего, тоже видел ту давнюю историю о встрече Мо Цинбэя с Хуа Бучэном.
— Мо-цзы от начала и до конца ничего не сказал, — произнёс Чай Шусинь.
Он просто спокойно прожил свою жизнь и безмятежно ушёл.
Это была единственная в своём роде мягкость Сун Вэньтуна. Он мог убить с десяти шагов, а мог и вложить меч в ножны и молчать до конца.
Это последнее, что он мог сделать для Обители Гинкго.
Му Гэшэн молча перебирал в уме слова маленького послушника.
Теперь оставался только один выбор — убить Хуа Бучэна.
В нынешней ситуации, чтобы убить Чаншэн-цзы, нужно положиться на тот самый старый план — собрать артефакты остальных шести школ и уничтожить остров Пэнлай.
Пэнлай, эти горы на острове в далëком море, были корнем и основой всей школы, источником долголетия совершенствующихся. Он тесно связан с Чаншэн-цзы. Если удастся уничтожить Пэнлай, возможно и убить Хуа Бучэна станет возможным.
Монеты Горного Духа, кровь Алой Птицы, трубка «Гуван», меч Шихун, оракульные кости Пань Гэна и сущность Ракшасы.
Му Гэшэн вдруг посмотрел на Чай Шусиня:
— Я хочу спать.
Чай Шусинь слегка опешил, но тут же ответил:
— Тогда отдыхай.
Му Гэшэн встал и, взяв его за руку, пошёл во двор.
— Пойдёшь со мной.
— Хорошо.
— Завтра я хочу котëл «Ипин».
— Хорошо.
Они дошли до галереи, и Му Гэшэн вдруг тяжко вздохнул, что по сути своей было крайней редкостью. Му Гэшэн почти никогда не так вздыхал — ни при жизни, ни после смерти.
Он медленно проговорил:
— Саньцзютянь, что бы я ни сказал, ты всегда отвечаешь только «хорошо»?
Чай Шусинь посмотрел на него:
— Ты сердишься?
— Я не сержусь. — Му Гэшэн почесал затылок, не зная, с чего начать. — Я хочу сказать: если что-то случится, не скрывай от меня. Может, ты думаешь, что так для меня лучше, но это только твои фантазии, — сказал Му Гэшэн. — Эту твою дурацкую привычку молчать до посинения надо менять. Я всё-таки мужик, а не нежный цветочек, выдержу и ветер, и дождь.
Он подумал и добавил:
— Ты, может, и привык, а мне смотреть больно.
Чай Шусинь слушал и вдруг улыбнулся:
— Да, я действительно фантазёр.
Этот тип совершенно не так понял.
— Ты вообще меня слушаешь?
— Я понял, что ты имеешь в виду, — Чай Шусинь смотрел на него внимательно, и в свете фонаря взгляд его стал ещё нежнее. — Ты беспокоишься об артефактах шести школ, да?
Му Гэшэн действительно беспокоился об этом. Об артефакте семьи Лоча-цзы — сущности Ракшасы.
Он совершенно не мог быть уверен, вернее, не смел быть уверен, что это такое на самом деле — жизнь самого Ракшасы?
Среди Семи Школ Ракшаса — особое явление. В отличие от других представителей Школ, они появлялись не в каждую эпоху, а рождались лишь в смутные времена и часто умирали молодыми из-за своей необузданной свирепости.
Из-за этого о Ракшасах знали очень мало. Даже другие главы Школ скорее опасались его, чем понимали.
В плане Му Гэшэна, даже если с помощью артефактов шести школ удастся уничтожить Пэнлай, чтобы убить Хуа Бучэна, нужен кто-то, кто сделает это своими руками. Во всех нынешних Семи Школах только Чай Шусинь мог с ним сравниться.
Му Гэшэн всю жизнь был азартным игроком, дерзким и бесстрашным, готовым рисковать жизнью.
Но сейчас, когда на кону была жизнь Чай Шусиня, он не решался бросить её на весы.
Чай Шусинь, конечно, понимал его тревогу. Подумал, не зная, что сказать, и наконец, приблизившись, коснулся его губ.
— Всё хорошо. Я здесь.
Он взял руку Му Гэшэна, переплёл пальцы.
— Я не уйду.
Ночь глубока, роса тяжела. Му Гэшэн поднял занавески, распахнул окно — и в комнату ворвался стрекот цикад.
Яркая луна, редкие звезды. Он лежал на подоконнике, половина тела скрыта в тени, линия спины изгибалась, словно сизые горы. Молочно-белый лунный свет струился по ней, водопадом стекая у пояса в извилистое озеро.
Чай Шусинь пристально смотрел на его спину.
— Мне часто снился один сон.
Му Гэшэну стало любопытно, он обернулся:
— Какой сон?
— Снилось, что в ту ночь ты пошёл со мной.
Му Гэшэн сначала опешил, потом понял, о какой ночи речь. О той последней ночи на Пэнлае, перед тем как он начал гадание о судьбе государства.
Тогда Чай Шусинь, почти потеряв голову, спросил его: «Хочешь пойти со мной?»
Как будто, если бы они ушли вместе, они могли бы забыть обо всём на свете.
Не успел Му Гэшэн ничего сказать, Чай Шусинь добавил:
— Я и сейчас скажу тебе то же самое. Уничтожить Семь Школ, убить Хуа Бучэна — что бы ты ни захотел сделать, я с тобой. — Чай Шусинь сел, встретившись с ним взглядом. — Если хочешь, мы можем прямо сейчас уйти от всего этого. Хоть завтра.
Му Гэшэн позволил себе помечтать и вынужден был признать: даже спустя столько лет его сердце замирало от этих слов.
Он вдруг понял, что имел в виду Чай Шусинь, и, глядя на него, улыбнулся:
— Мы не изменились.
Они оба не изменились. Как тогда Чай Шусинь спросил, хочет ли он уйти вместе.
Тогда он не ушёл. И сейчас не мог бросить эту неразбериху.
Чай Шусинь знал, что он сделает такой выбор, и дал ему свой ответ: я всегда здесь, я не уйду.
Му Гэшэн сам долго перебирал в голове эти несколько фраз Чай Шусиня, находя в них пять-шесть разных оттенков, и улавливал в них то самое невысказанное, что хочется и сказать, и не можешь.
Му Гэшэн подумал, что они просто чертовски хорошо знали друг друга. Всего несколько фраз — и его тревога улеглась, спорить стало не о чем, в голове даже прояснилось. Весь процесс прошёл сам собой, очень естественно.
Только он мог уловить столько смысла в нескольких словах Чай Шусиня, и только Чай Шусинь мог несколькими фразами успокоить его мысли.
Средь тысяч лиц искал,
Но только обернулся —
Увидел там, где фонари
Редеют в темноте.
Му Гэшэну вдруг стало смешно. Он рассмеялся, как дурак, чувствуя невыразимую радость и облегчение, потом наклонился и поцеловал Чай Шусиня.
Он лёг рядом, укрыв их обоих тонким одеялом, и, блаженно закрыв глаза, тихо произнёс:
— Это называется «в жизни и смерти — под одним одеялом».
Этого достаточно, подумал Му Гэшэн.
Чего ещё желать?
---
«Средь тысяч лиц его искал...» : 众里寻他千百度，蓦然回首，那人却在灯火阑珊处 — знаменитые строки из стихотворения Синь Цицзи «На мотив циньюйань "праздник фонарей"». Классическое описание момента, когда после долгих поисков вдруг обнаруживаешь, что искомое всё это время было совсем рядом. Часто используется для описания внезапного озарения или обретения любви.
生死同衾 (shēng sǐ tóng qīn) — «в жизни и смерти — под одним одеялом». Вариация на тему «生同衾，死同穴» («при жизни — под одним одеялом, после смерти — в одной могиле»), классической клятвы супружеской верности.
http://bllate.org/book/14754/1613540
