Му Гэшэн, наблюдавший за этим со стороны и с удовольствием щёлкавший семечки, при этих словах вдруг замер.
Кувшин с вином выскользнул из его руки, но Чай Шусинь молниеносным движением подхватил его.
Они уже провели в иллюзорном мире какое-то время и примерно поняли, как тут всё устроено: они могли прикасаться ко всем предметам в этом мире, кроме живых существ.
Всё это время Му Гэшэн грыз семечки, наблюдая за представлением, прихватил в винном заведении бутылку вина, поддакивал сказителю, но, кроме Чай Шусиня, он не мог ни с кем заговорить.
Это была очень мощная иллюзия — всё в ней казалось реальным, но в то же время ускользало, как дым.
— Я мало слышал от наставника о его учителе, — Му Гэшэн выплюнул шелуху. — Говорят, он был скитающимся монахом и обладал характером, достойным Врат Небесного Исчисления.
Чай Шусинь:
— «Все четыре стихии пусты»?
Му Гэшэн:
— «Жулик и обманщик».
Хуа Бучэн выглядел удивлённым.
— Ты встретил Тяньсуань-цзы?
Хотя они оба принадлежали к Семи Школам, но были всего лишь обычными учениками и редко могли видеть глав школ воочию.
— Да. Это случилось вскоре после того, как я спустился с горы, — Мо Цинбэй кивнул. — Сто лет назад. Я зашёл в чайную, а там по улице проходил маленький послушник, просил подаяние. Я дал ему коробку зелёных клейких рисовых шариков. Он, кажется, понял, кто я, достал странного вида медную монету и сказал, что раз уж встретились — значит, есть на то судьба, и предложил погадать мне.
— Удостоиться гадания от Тяньсуань-цзы — это твоя удача, — серьёзно сказал Хуа Бучэн. — Что показали знамения?
— По мне, так никакой удачи. Этот маленький послушник гадал всем подряд: увидит богатого и сразу: «Желаю вам богатства и процветания!». Попугай и тот столько поздравительных слов не скажет. — Мо Цинбэй почесал затылок. — Он изрёк всего восемь слов: «Бессмертный входит в мир, сто лет без забот».
В иллюзии показывалось только то, что хотел показать создатель. Му Гэшэн и Чай Шусинь не видели этой сцены.
— Вот оно что, — сказал Му Гэшэн. — С тех пор как наставник спустился с гор, прошло сто лет.
Чай Шусинь:
— Что это значит?
— Зная манеру Врат Небесного Исчисления говорить только половину, а вторую оставлять про запас, дальше наверняка последует что-то нехорошее, — пояснил Му Гэшэн. — Иными словами, через сто лет начнутся перемены.
Хуа Бучэн, видимо, тоже понял это. Он слегка нахмурился.
— «Сто лет без забот». А через сто лет ты снова встретил Тяньсуань-цзы. Что он сказал на этот раз?
— Точно хочешь услышать?
— А есть что-то, что ты не осмелишься сказать?
— Ладно. — Мо Цинбэй встряхнул кувшин. — Он спросил, не хочу ли я вступить к нему в ученики.
Хуа Бучэн долго молчал, потом наконец вымолвил:
— Я знаю, что ты наделён необычайным талантом, но, честно говоря, не ожидал, что даже такого, как ты, Тяньсуань-цзы сочтёт достойным.
Мо Цинбэй:
— …Этот твой ответ я тоже, честно говоря, не ожидал.
— И что думаешь делать? — спросил Хуа Бучэн. — Ты отказался?
— А я должен был согласиться?
— Тяньсуань-цзы — первый среди глав школ. Раз он так поступил, значит, на то есть причина, — Хуа Бучэн начал методично разбирать все «за» и «против». — К тому же у Врат Небесного Исчисления, кажется, до сих пор нет учеников. Станешь первым, а значит, со временем, возможно, унаследуешь титул Тяньсуань-цзы...
Му Гэшэн:
— Честно говоря, я сначала думал, что Хуа Бучэн точно посоветует наставнику отказаться от предложения учителя Наставника.
Чай Шусинь:
— Я тоже не ожидал, что господин так предан Пэнлаю.
Когда Хуа Бучэн наконец закончил, Мо Цинбэй сказал:
— Мне кажется, если я поступлю по-твоему, то буду как тот неблагодарный сын, который бросил родную мать ради богатой мачехи, лишь бы унаследовать её состояние.
— Ты и сейчас в Пэнлае — нерадивый ученик, не стремящийся к совершенствованию, — парировал Хуа Бучэн. — Гору долгов спина не чувствует, мастерство высоко — и смелость велика.
— Ну ты скажешь! Если бы мой учитель это услышал, его бы точно удар хватил.
— Не так уж и страшно. Бывало, шишу с моим учителем ссорились, так тот от злости максимум съедал на три миски риса больше.
Мо Цинбэй цокнул языком, запрокинул голову и хлебнул вина:
— Короче, я не согласился. Тогда Тяньсуань-цзы спросил, какие у меня планы на будущее. Я сказал, что собираюсь немного пооколачиваться при дворе.
— А он что?
— Он сказал, что в столице вкусные блинчики с османтусом, и дал мне адрес одного храма, велел побольше жертвовать. Сказал, что хорошо знаком с настоятелем.
Хуа Бучэн задумался.
— Моё представление о Тяньсуань-цзы несколько... отличается.
— Поверь, не «несколько», а как «небо и земля». — Мо Цинбэй достал медную монету. — Ещё он подарил мне это, сказал, что это знак и если что, можно по нему его найти.
Это была монета Горного Духа.
— Ха! — Му Гэшэн рассмеялся с откровенным злорадством.
Чай Шусинь:
— Что такое?
— Смеюсь над нынешним учителем, какой он тогда зелёный был, — Му Гэшэн покачал головой. — Он уже стал учеником Врат Небесного Исчисления. Ему теперь не убежать.
— Почему?
— По правилам Врат Небесного Исчисления, если человек принял монету Горного Духа, дарованную самим главой школы, это считается официальным вступлением в ученики. — Му Гэшэн пояснил: — Не смотри на меня так, это правда. Всё именно так по-детски и просто. Меня, например, учитель заманил в Обитель Гинкго, пообещав, что если я помогу ему найти дурачка, срубить деньжат, то он купит мне танхулу из боярышника.
Перед уходом Мо Цинбэй передал монету Горного Духа Хуа Бучэну на хранение.
— Я деньги в руках удержать не могу, того и гляди заложу эту монету. — Он помахал кувшином. — Всё-таки вещь Тяньсуань-цзы, у тебя она будет в безопасности.
Облачное море рассеялось. Они пошли к причалу, рядом с которым стояла беседка, а у беседки росла ива. Хуа Бучэн сказал:
— Не стану ломать для тебя ветку. В этом году холода эту снежную иву чуть не заморозили насмерть. Если ещё и её общипать, совсем лысая останется.
— Тогда не надо. Думаю, весь следующий год пробуду в столице. Тебе что-нибудь нужно?
Каждый год в день Великих холодов, возвращаясь в горы, Мо Цинбэй привозил с собой кучу всякой всячины — от зимнего чая нового урожая до южных сладостей, от северного вина до западных благовоний. Каждый год он пересекал всю страну с юга на север и приносил с собой целый мир.
Хуа Бучэн редко просил его что-то привозить. Иногда поручал поискать утерянные древние книги или свитки с техникой меча. Но на этот раз он подумал и сказал:
— Тогда привези поесть.
Мо Цинбэй удивился:
— Чего поесть?
— То, о чём говорил Тяньсуань-цзы. Те столичные рулетики «люй дагунь», что очень вкусные. — Хуа Бучэн помолчал и добавил: — Побольше.
Му Гэшэн цокнул языком:
— Фанатский фильтр у этого парня толщиной в десять тысяч метров.
Чай Шусинь:
— Вряд ли Хуа Бучэн был фанатом Тяньсуань-цзы.
Му Гэшэн:
— А это разве не похоже на то, как накручивают заказы ради своего кумира? С одного раза подсел на рекламу.
Чай Шусинь:
— …Ладно, спорить не буду.
На этот раз Мо Цинбэй покидал горы не один — он улетел верхом на белом журавле.
Журавли носили письма. С этого года он начал отправлять Хуа Бучэну много вестей.
«Восьмисоставные сочинения становятся всё труднее писать. Но всё же удалось заполучить первое место — «лавровый венок». Благодаря тому, что сам себе стал внуком, успешно пристроился на доходную должность. Жаль только, не в столице, отправили в Гуандун. Но рулетики всё равно будут — я через людей купил в столице лавку со сладостями, столетняя вывеска, специализируются на "люй дагунь"».
Хуа Бучэн ответил:
«Хорошо. Не забудь сделать пожертвования в храм Тяньсуань-цзы».
«Твоего журавля я всё сытнее кормлю. Сослуживцы знают, что я люблю разводить журавлей, и в угоду мне приносят всякие изысканные корма. Боюсь, этот обжора так растолстеет, что не сможет долететь до вершины Павильона меча. Прошу тебя, придумай, как его немного разгрузить».
Хуа Бучэн ответил:
«Подержал его несколько дней в горах. С голоду склевал все мои снежные лотосы. Наглая скотина. Видно, каков хозяин, таков и питомец».
«На днях журавль не вернулся. Сослуживцы решили, что он сдох, и принесли нового. Старая любовь и новая — враги на узкой тропе. Две белые твари дерутся каждый день. Журавли с Пэнлая изнеженные, боеспособность низкая. Боюсь, облысеет».
Хуа Бучэн ответил:
«Ничего страшного. Снежная ива в этом году тоже лысая. Как раз составят друг другу компанию».
«Доходная должность оказалась очень прибыльной. Наварился знатно. После того как вычел деньги на помощь народу и борьбу с бедствиями, всё равно осталось. Думаю, не открыть ли собственную лавочку со сладостями?»
Хуа Бучэн ответил:
«Совершенно незачем. Всё до копейки пожертвуй Тяньсуань-цзы».
«Деньги пожертвовал. Ещё подарил храму статую Будды, покрытую золотом. Лицо специально велел вылепить по образу и подобию Тяньсуань-цзы».
Хуа Бучэн ответил:
«С какой целью?»
За окном плясали тени деревьев. Мо Цинбэй зажал во рту кисть и одним росчерком написал:
«Чтоб он поскорее на небеса вознёсся».
Время летело. Мо Цинбэй снова окунулся в чиновничью жизнь. Со второго раза было уже привычнее, он быстро пошёл в гору.
Его любовь к разведению журавлей стала общеизвестна. Две белые скотины, которые раньше дрались не на жизнь, а на смерть, оказались самцом и самкой. Весной такие перья летели, что в итоге наплодили целое гнездо. Пришлось выгородить во дворе пруд, чтобы кормить эту парочку и их потомство.
Снова приближался день Великих холодов. Господин Мо, неторопливо прогуливаясь, отметился в присутствии, вернулся домой и, глядя на журавлей, греющихся на солнышке у пруда, приуныл.
Он присел на корточки у воды. В пруду отражались он и журавль.
— Братец, ты же с Пэнлая, живёшь долго. А твоя жена с детьми через несколько лет, глядишь, и подохнут. Что тогда делать? Может, подыскать тебе новую?
Весь остаток дня господин Мо бегал по двору от разъярённого журавля.
Вечером, кое-как спустившись с крыши, весь в белых перьях, он написал письмо Хуа Бучэну, изложил всё как было и в конце заявил, что больше не в силах управляться с этой скотиной.
Хуа Бучэн ответил, что он дурак: журавли выбирают пару раз в жизни и больше не меняют. Поделом ему, что клюют.
А насчёт продолжительности жизни есть решение: отправить их всех на Пэнлай. Горы и воды там продлевают жизнь, естественным образом проживут эти птицы дольше.
Получив письмо, Мо Цинбэй вновь приуныл.
Жили-поживали они себе с журавлем, вольные, счастливые. А теперь тащиться с семьёй и домочадцами. Путь на Пэнлай — десять тысяч ли. Как незаметно провести целую стаю белых журавлей через горы и реки? Вот проблема.
Нельзя же, чтобы кто-то увидел, как он, рассекая на мече, одновременно дерётся с журавлями.
Когда Мо Цинбэй наконец, измотанный дальней дорогой, добрался до Пэнлая, он рухнул прямо в лодку.
— Устал до смерти. С домочадцами возвращаться — это тебе не шутка.
В лодке уже был готов чай. Хуа Бучэн протянул ему тарелку со сладостями.
— Устал? Угощайся.
Сладости оказались рулетиками люй дагунь из собственной лавки Мо Цинбэя. Он откусил кусочек.
— Какой это вкус? Раньше не пробовал.
— Новый, октябрьский выпуск. Добавили сухие цветы османтуса. Ты прислал огромную коробку.
— Последнее время был слишком занят, за делами не следил, — Мо Цинбэй вспомнил. — Управляющий, кажется, что-то говорил, когда привозил, но я не обратил внимания, сразу тебе переслал.
— Что за занятость такая? Повысили?
— В следующем году перевожусь в столицу. Буду учителем у императорского сына. — Мо Цинбэй вздохнул. — Столько забот, придётся себя снова на несколько лет состарить. Каждое утро в зеркало смотрю и страдаю.
Человек на службе не волен поступать как хочет. Мо Цинбэю приходилось подстраиваться под обычный человеческий цикл: рождение, старение, болезни, смерть. Время от времени притворяться больным, разыгрывать несчастья. Каждый год искусством изменения облика он добавлял себе несколько лет. Теперь в миру он носил лицо средних лет с длинной бородой.
Недавно враги напали на него за то, что он слишком худой, — говорили, что у него вид человека, которому суждено внезапно умереть. Пришлось, скрепя сердце, отрастить себе брюшко.
— В столице воды глубоки, не то что в провинции, где можно жить припеваючи. — Мо Цинбэй откупорил кувшин и сделал большой глоток. — В нынешнем мире найти тёплое местечко и поиграть в чиновника — куда ни шло. Но в столичную кашу я влезать совсем не хочу.
Он снова вздохнул.
— Учить императорских сыновей — даже внезапно умереть или притвориться мёртвым неудобно.
Хуа Бучэн задумался и сказал:
— Если слишком тяжело, можно сменить личину и начать заново.
Мо Цинбэй отмахнулся:
— Невыгодно. У меня нет ни детей, ни наследников. Сколько лет трудился — даже пособия по смерти некому оставить.
— Можешь прикинуться своим собственным внуком, а потом и сыном своего внука. В крайнем случае получишь пособие и смотаешься. К тому же ты сам говорил, что доходная должность приносит много навара. Почему же всё равно денег не хватает?
— Ну ты и скажешь! Кто это тут каждый день только и твердит о Тяньсуань-цзы? Я этот его паршивый храм скоро в золотой тронный зал превращу. — Мо Цинбэй поставил кувшин. — Да и где мне деньги-то копить?
В день Великих холодов шёл снег. Они сидели на носу лодки и удили рыбу. Белые журавли скрывались в облаках.
Мо Цинбэй, держа в одной руке удочку, другой раскрыл дорожную сумку и среди кучи всякой всячины нащупал складной веер.
— Есть к тебе просьба. Нарисуй мне картину на веере.
— В столице снова это в моде?
— Князья и вельможи, ваны, гуны, до такого охочи. Свиньи тешат свою тягу к изящному. Нынешние сановники без ума от изящных безделушек. У веера куча тонкостей: ручки из сандала, парча узорная. Не могу же я явиться с большим рогожным опахалом.
Кроме веера, в сумке лежал зонт — двадцать четыре спицы на бумаге из тутового волокна, пропитанной тунговым маслом.
Хуа Бучэн посмотрел, как он раскрывает зонт.
— Зачем это ты принёс зонт?
— На днях ходил с другом в Лавку Жошуй. Увидел во дворе парня, который как раз оклеивал этот зонт. Спицы из фиолетового буддийского бамбука. Подумал, что подойдёт к снегу.
Он перекинул ручку зонта через плечо, купол повернулся.
— Наверху не вынести холода. Дарю тебе, чтобы укрываться от ветра и снега.
— Благодарен тебе за доброту. — Хуа Бучэн закинул удочку. — Ветром и морозом закаляется меч. Я живу здесь давно, не прячусь ни от дождя, ни от снега.
— Учитывая, что я тащился сюда за тридевять земель с кучей барахла, сделай одолжение. — Мо Цинбэй пожал плечами. — Если лень с собой носить, можешь хоть в печь кинуть, на растопку сгодится. Хотя бы согреешься. Всё-таки мы из плоти и крови, бывает время, когда не держишь меч.
На следующий день Мо Цинбэй спустился с горы. Вскоре прилетел белый журавль с письмом.
Кроме письма, на шее у журавля висела сумка.
В ней лежал тот самый зонт, который он подарил Хуа Бучэну. На куполе появился рисунок, выведенный тушью Павильон меча на горной вершине, высокая башня, белый снег.
В письме Хуа Бучэн написал:
— При дворе коварно и запутанно. Тебе нужна опора больше, чем мне. Укрывайся от ветра и холода.
В конце было подписано двустишие:
Муж благородный вино наливает под сенью осенних отзвуков.
Бессмертный даос хочет рыбу выудить у края белых облаков.
Мо Цинбэй, увидев эти строки, улыбнулся. Он растёр тушь, взял кисть и дописал:
Для тебя поднимаю кисть
«Чистую радость» чтоб начертать,
Но краски все изведя, не могу дописать.
____
早日升天 (zǎo rì shēng tiān) — двусмысленность: 1) «поскорее умереть и отправиться на небеса», 2) «поскорее стать бессмертным (вознестись)». Мо Цинбэй желает Тяньсуань-цзы смерти, или не смерти, и хитренько так улыбается.
平步青云 (píng bù qīng yún) — идиома: «ровным шагом вступить в голубые облака», т.е. быстро и легко сделать блестящую карьеру.
四大皆空 (sì dà jiē kōng) — буддийский термин, означающий, что «четыре великие стихии» (земля, вода, огонь, воздух), составляющие всё сущее, пусты.
折柳 (zhé liǔ) — традиция на прощание дарить ветку ивы, так как ива (柳, liǔ) созвучна с глаголом «оставаться» (留, liú). Символ надежды на скорое возвращение и нежелания расставаться.
驴打滚 (lǘ dǎ gǔn) — «ослик кувыркается», традиционный китайский десерт из рисовой муки со сладкой бобовой начинкой, обвалянный в соевой муке.
«На высоте невыносимо холодно» 高处不胜寒 (gāo chù bù shèng hán) — строка из стихотворения Су Ши.
君子倾杯秋声处，仙人垂钓白云边。
Jūnzǐ qīng bēi qiū shēng chù, xiānrén chuí diào bái yún biān.
为君起笔清平乐，瘦尽丹青画不成。
Wèi jūn qǐ bǐ Qīngpíngyuè, shòu jìn dān qīng huà bù chéng.
В стихах в конце они вписывают имена друг друга в прямом значении. Очень романтично. А чистая радость я уже говорила, это стихотворный мотив и название этой арки.
http://bllate.org/book/14754/1612604
