Готовый перевод The Powerful Eunuch / Великий евнух [💙][Завершён✅]: Глава 24

Предупреждение: описание войны, сцены насилия

Всё тот же старый Сиюань у моста Синь. На изысканном собрании «Общества Юн» Се Илу занял место в углу. Но даже здесь до него докатывались шёпотом переброшенные слова:

— Зачем он здесь… ставленник евнухов…— Цзан Фанпригласил…— Если в следующий раз он придёт — я не явлюсь. Противно!

Се Илу сделал вид, что не слышит. Вообще-то он и сам не хотел приходить, но Цзан Фан настоял — вероятно, из благодарности за спасение в порту. Вскоре пересуды переключились с него на Цюй Фэна. Прислушавшись, Се Илу узнал, что тот уже может ходить, но левая нога повреждена, и теперь ему требуется трость. До возвращения в канцелярию оставалось ещё дней десять.

Так, между делом, собравшиеся выражали Цюй Фэну сочувствие — а некоторые даже восхищение. Из их речей явствовало, что его прочат в лидеры «Общества Юн». Се Илу горько усмехнулся. Если бы он сказал, что в душе не почувствовал горечи, это было бы ложью.

С наступлением сумерек появился Цзан Фан в сопровождении заместителя секретаря Е. Сегодня был банкет в его честь, а заодно и чайная церемония. По традиции начали с кружки крепкого вина. Не успели опустошить бокалы, как один из гостей нетерпеливо спросил:

— Господин Цзан, вы столько претерпели от «скопцовской чумы» в Пекине! Теперь, когда вы в Нанкине, сохранилось ли ваше намерение бросить вызов партии евнухов?

Цзан Фан не ответил сразу. Как истинный пекинский чиновник, он умел выдерживать паузу — настолько весомую, что все в зале замерли. Сегодня он выглядел совсем не так, как в порту: на нём была чёрная газовая ряса с вышитыми четырёхпалыми драконами, волосы убраны в сетку с узором из облаков, сапоги с высокими голенищами. Височные пряди аккуратно зачёсаны, открывая благородное лицо — величественное, но с холодком в складках у губ, дружелюбное, но с хитринкой во взгляде.

— Это зависит от того, какой он скопец и к какой партии принадлежит, — наконец произнёс он.

Фраза прозвучала так загадочно, что на мгновение воцарилось молчание. Кто-то не выдержал:

— В Нанкине есть двое главных «скопцов»: Чжэн Сянь, Наблюдающий Евнух, и Ляо Цзисян из Бюро тканей и шитья.

Се Илу не сводил глаз с лица Цзан Фана. При имени «Ляо Цзисян» тот заметно дрогнул бровью. Тут же из толпы раздался возглас:

— Господин Цзан родом из Ганьсу, как и Ляо Цзисян, который начал восхождение при дворе именно оттуда. Может, вы знакомы?

Зал на миг затих, затем взорвался пересудами. Се Илу ожидал, что Цзан Фан уклонится от ответа, но тот открыто признал:

— Да, мы знакомы.

Знакомы. Се Илу давно знал это, но сейчас в груди у него болезненно сжалось. Вдруг сосед воскликнул:

— Господин Цзан, расскажите, как простолюдины переломали ноги Ляо Цзисяну!

Словно нож в сердце. Вся грудь Се Илу пронзила судорога боли. Он безучастно окинул взглядом этих так называемых «благородных мужей» — жалких, лицемерных, готовых упиваться чужими страданиями.

— Вы хотите услышать правду или ложь? — спросил Цзан Фан.

— Конечно, правду! – закричали все наперебой - Мы все здесь свои, не стоит щадить этих скопцов!

Глаза их горели азартом, они ерзали на местах, жадно ожидая, когда же Цзан Фан раздерёт старые раны Ляо Цзисяна, чтобы они могли торжествующе вздохнуть.

Цзан Фан на мгновение задумался.

— Что ж, — произнёс он веско, — как пожелаете.

Заместитель секретаря Е налил ему чаю. Цзан Фан поблагодарил жестом «кулак и ладонь», затем начал рассказ, чётко выговаривая слова:

— Мы с Ляо Цзисяном познакомились у Цзяюйгуаня. Он был начальником оружейного гарнизона, а я — уездным начальником. Тогда он был ещё молод. В позолоченном медном шлеме и парчовом халате с облачным узором — ослепительный, такого не забыть.

Собравшиеся украдкой переглянулись. Эти почтительные слова явно смутили их.

— На десятую зиму нашей службы я отправился в Ганьчжоу за провиантом для войск, но по пути угодил в осаду. На нас внезапно напали татары.

(Он не назвал город — вероятно, чтобы не упоминать определённых лиц.)

— В городе было двенадцать тысяч солдат и лошадей. Комендантом был назначенный сверху армейский инспектор. По его словам, татары сильны в полевых сражениях, поэтому нам следовало держаться за стенами.

Присутствующие неловко замерли. Правда оказалась непохожей на их ожидания. Они жаждали сплетен и шуток, а не истории, режущей по живому.

— Вы не знаете, какая зима в Ганьсу. Лизнёшь лёд — и язык примерзает. За горсть сухого помёта нищие готовы забить друг друга насмерть. Каждый цеплялся за жалкий скарб, не глядя на чужие страдания. Осада длилась месяц и двадцать два дня. К середине месяца...

Цзан Фан сделал долгий вдох, медленно выдохнул:

— ...не осталось ни одной овцы. Мы съели всех.

Лица членов «Общества Юн» мрачнели. В зале воцарилась зловещая тишина, казалось, сам воздух застыл.

— Это было четырнадцатого числа двенадцатой луны. В сотне ли от осаждённого города бушевала метель с хлопьями величиной с гусиное перо. На рассвете внезапно раздался топот копыт — его услышал весь город. Это был Ляо Цзисян.

Чашка в руке Се Илу дрогнула, выскользнула и разбилась о пол. Но никто даже не обернулся.

— У него был большой отряд в Цзяюйгуане, но те войска должны были защищать границу, поэтому он не мог взять их с собой. Позже я узнал, что он просил подкрепления у Наблюдающего Евнуха в Ганьсу, но тот в ярости отказал и отчитал его. В итоге он привёл всего три тысячи солдат-евнухов.

Нет, хватит, не продолжай... — мысленно закричал Се Илу. Все понимали, что будет дальше: кровь, разруха, смерть — ничего нового.

— Его люди приготовились к битве на северо-западе, а враг напал с юго-востока. Вы никогда не видели такого зрелища... Людей перестали считать людьми, жизни бросали, как щепки. Я наблюдал со стены, и сердце готово было разорваться от боли...

Некоторые встали и вышли. Оставшиеся сидели окаменевшими, взгляды остекленевшие, полные ужаса.

— Мы все знали, что это за войско. В городе каждый — от главнокомандующего до майоров, лейтенантов, сержантов, даже курьеров — рвался в бой. Но армейский инспектор запретил им выходить... — Цзан Фан замолчал, словно подавился словами, — Из трёх тысяч солдат в живых осталось только восемьдесят пять. Из двадцати трёх командиров-евнухов Ляо Цзисяна выжили четверо.

Се Илу больше не мог сдерживаться — слёзы подступили к глазам.

— Битва длилась два дня и ночь, фронт растянулся на тридцать ли. Я не видел, когда Ляо Цзисяна ранили стрелой, но присутствовал, когда её извлекали. Древко он сломал ещё в бою, но наконечник засел в колене. — Цзан Фан сделал глоток чая, — Это Мэй Ачжа вырезал его кривым ножом.

Такова была правда о сломанной ноге Ляо Цзисяна. Рассказанная самым честным человеком — и оказавшаяся никому не интересной.

— Ну что ж... — Заместитель секретаря Е решил, что история закончена, и пора сменить тему. Но Цзан Фан вдруг громко рассмеялся.

— Думаете, это всё? — Он стукнул чашкой по столу, заставив её звенеть. — Это ещё не конец!

Се Илу не выдержал и закрыл глаза.

— В той битве убили больше полутора тысяч татар, взяли в плен десяток командиров. Ляо Цзисян в одночасье стал героем Ганьсу, и начальству пришлось доложить двору. В десятой луне меня вызвали и сказали: «Как мы можем отдать такие заслуги евнуху?»

Все — и Се Илу, и заместитель секретаря Е, и прочие чиновники — поняли намёк. Такое случалось часто, но вслух об этом не говорили. Они потупили взгляды, не решаясь встретиться глазами с Цзан Фаном.

— Меня назначили «перехватить» заслуги, — он ударил кулаком по столу, — Вот так я и стал «героем Ганьчжоу»!

Заместитель секретаря Е смутился. Подобное действительно случалось, но говорить об этом вслух... Цзан Фан, должно быть, сошёл с ума, чтобы обнажать свои старые раны.

— Получив указ о вызове в столицу, я поехал в Шэньси и Сюаньда за проездной грамотой. Местный губернатор спросил, правда ли, что в Цзяюйгуане есть храбрый евнух. Я раздумывал долго, но так и не осмелился сказать «да». — Цзан Фан стиснул зубы. — Я никогда не прощу себя за то, что сделал с Ляо Цзисяном. И не виню Сы Лицзянь, если он хочет меня убить. Даже сто смертей не искупят мою вину!

Се Илу резко вскочил. Он прорвался через весь зал и выбежал на улицу, как безумный, несясь в темноте от моста Синь до переулка Сюаньчжэнь. Не разбирая, главные ли ворота или боковые, он ударил в дверь кулаком. Молодой евнух-привратник не узнал его, и Се Илу в отчаянии крикнул:

— Скажи своему Дугуну, что Се Чуньчу ищет его!

Привратник оказался расторопным — вскоре Се Илу пригласили внутрь.

Дорожки в усадьбе петляли, как лабиринт. Проводник вёл Се Илу всё глубже, будто к тайному саду. Внезапно Се Илу инстинктивно обернулся — в дальнем конце вымощенной галькой тропы, под сенью сине-зелёных банановых листьев, он увидел Ляо Цзисяна в ярком халате с вышитыми львами на плечах и спине. Рядом с ним были Мэй Ачжа, Жуань Дянь и другие — они, казалось, неспешно прогуливались после ужина.

Се Илу развернулся и бросился вперёд. Ошеломлённый привратник вскрикнул, Жуань Дянь и Алю мгновенно обнажили длинные ножи. Но вопреки ожиданиям, Се Илу не побежал прочь — он рванул к Ляо Цзисяну. Возможно, все опешили, потому что никто не остановил его, и он схватил Ляо Цзисяна, вцепившись в него мёртвой хваткой.

Назвать это объятием было нельзя — это скорее напоминало удушающий захват. Се Илу сжимал его с такой силой, будто пытался переломить пополам. Все остолбенели: от Жуань Дяня до Ишихи, от Алю до Чжан Цая — даже Цзинь Тан вытаращил глаза. Только Мэй Ачжа взревел:

— Что ты делаешь?! Алю, вали его!

Алю занёс нож, но вдруг рука Ляо Цзисяна медленно поднялась. Его ладонь, мягкая, будто бескостная, легла на спину Се Илу.

Он... обнимает его в ответ?

Вряд ли. Но что это, если не объятие?

http://bllate.org/book/14624/1297564