Готовый перевод Case File Compendium / История болезни: Глава 193. Будто пришел старый друг

Благодарю за редактуру Трехлапую ворону.

Согласно договоренности с семьей Вэй, Се Цинчэн поселился в одном из санаториев Нью-Йорка.

Вэй Дунхэн, похоже, опасался, что он может сгоряча сбежать оттуда. Нельзя сказать, что за ним круглосуточно следили, скорее постоянно присматривали, чтобы убедиться, что он жив-здоров.

На самом деле, Вэй Дунхэну незачем было так переживать, ведь Се Цинчэн пообещал Се Сюэ, что будет следовать предписаниям врачей, и не собирался нарушать своего слова. Пусть эта оболочка уже не имела для него никакого значения, но пока в затянувшейся ночи требуется свеча, он будет продолжать сжигать свое израненное тело, пока не обратится в пепел.

Лечение шло день за днем, он горстями принимал таблетки.

Однако эффект от лечения был не слишком большим, ведь дух Се Цинчэна уже был сломлен. Тело человека подобно сосуду: если оно безнадежно разбито, то сколько отвара ни вливай, ничто не поможет.

Единственное, что хоть как-то поддерживало в Се Цинчэне жизнь – это работа по систематизации записей Цинь Цыяня.

Казалось, это была его последняя душевная опора.

За границей жизнь на родине, оставшейся за океаном, начинает казаться чем-то из далекого прошлого. Дело было не только в расстоянии, но и во времени. Дни Се Цинчэна сделались невыносимо скучными, однообразными и даже депрессивными. Каждое утро он поднимался в 6 часов, тщательно разбирал и восстанавливал записи Цинь Цыяня, потом отправлялся на процедуры, после возвращался с капельницей и продолжал работать с массивом данных…

Терапевт велел ему не напрягать глаза, поэтому Се Цинчэн устанавливал таймеры и каждые полчаса давал глазам отдохнуть. Во время перерыва он подходил к окну и смотрел на раскинувшуюся зеленую лужайку с рукотворным озером. За окном его комнаты росло незнакомое дерево с мелкими бледно-розовыми цветами. Когда дул ветер, их лепестки залетали прямо на его письменный стол, на котором, за исключением блокнотов с записями и ручек, был лишь тот самый сломанный чармандер.

– Не ожидала, что вам нравятся подобные милые вещицы, – попыталась завести с ним разговор медсестра. – Можно посмотреть?

Се Цинчэн закрыл книгу, спокойно взглянул на нее и сказал:

– Простите, не трогайте, пожалуйста.

Он был так равнодушен и немногословен, а в его зрячем и слепом глазах отражалась пустота, настолько ледяная, что отталкивала людей за версту.

За несколько месяцев, проведенных в Америке, он ни разу не улыбнулся.

Да и новости, что он получал за это время, были не слишком хорошие.

Атака на остров Манделы силами военных и полиции Гуанчжоу провалилась и обернулась большим потерями. Дуань Вэнь располагал оружием, превосходящим текущий уровень технологий. Будь то огнестрельное или химическое, все оно было невероятно продвинутым.

Выжившие описывали остров Манделы как крепость, напичканную ловушками. Словно морское чудище, всплывшее на поверхность с разверзнутой вонючей пастью, готовое в любой миг сожрать любого, кто осмелится к нему приблизиться.

Вскоре после этого из шанхайского следственного изолятора пришло известие о том, что Вэй Жун во время допроса потеряла самообладание и неосторожно раскрыла важную информацию, касающуюся организации, что привело к активации имплантированного в ее тело защитного чипа. Чип мгновенно впрыснул в ее организм токсины. Вэй Жун затрясло в конвульсиях, изо рта пошла пена, за какой-то десяток секунд она потеряла сознание. Все меры по ее спасению оказались бесполезны, она умерла.

Вэй Жун умерла мучительной, жуткой смертью, но все равно, можно сказать, легко отделалась. В конце концов, она так и не принесла публичных извинений ни перед обществом, ни перед теми, кого убила.

Подобные новости лишь усиливали холод во взгляде и чертах лица Се Цинчэна.

Он почти постоянно хмурился, складка между его бровями не разглаживалась даже во сне.

Пребывая в Америке на протяжении трех месяцев, он был словно ходячий труп – жило только тело, а душа была уже неведомо где. В довершение к этому тревоги, потрясения, слепота… Жизнь в этом мире для него ничем не отличалось от ада.

Что же до Хэ Юя, Се Цинчэн не знал, может, из сильной ненависти, но после того сна, в котором они с ним попрощались у колеса обозрения, тот больше никогда ему не снился.

На Рождество администрация санатория, наконец, согласилась отпустить Се Цинчэна на прогулку.

Конечно же, за ним незаметно следили, руководство не могло допустить, чтобы с человеком, которого им поручила семья Вэй, что-то случилось.

Се Цинчэн был одет в черное шерстяное пальто, которое, казалось, весило больше, чем он сам. Он брел по центру города, с неба падал мелкий снежок, рождественские елки горели разноцветными огнями, улица была заполнена людьми… Семейные пары, влюбленные, родители с детьми, целые семьи… Все были заняты предпраздничным шоппингом, шли по улице с большими и маленькими пакетами, на лице каждого сияла улыбка, такая недоступная для Се Цинчэна.

И только он был здесь один.

Се Цинчэн добрался до Бруклина, где было еще оживленнее… Наконец, он оказался там, где в молодости учился Цинь Цыянь.

Как-то раз лао Цинь описывал ему цветочный магазинчик, говорил, что это его любимое место, помимо океанариума. Он рассказывал о нем с улыбкой и каким-то стариковским озорством. Говорил, что в студенчестве восхищался продавщицей цветов из этого магазинчика. Ее прелестные, ярко-рыжие волосы были заплетены в две косы, а на лице – россыпь милых веснушек. Она любила круглый год носить ярко-синее платье, поверх которого надевала белый льняной фартук с вышитым логотипом магазина. Обычно девушка хлопотала у выкрашенного в малахитовый цвет магазинчика, и всякий раз, завидев его неподалеку, громко окликала и приглашала купить букет лилий.

Это был небольшой семейный магазинчик, работавший уже более шестидесяти лет.

Се Цинчэн без труда нашел его. Хозяйка была поглощена подготовкой предзаказанных рождественских букетов… Окруженная морем цветов, она будто воплотилась из рассказа Лао Циня подобно персонажу из сказки: у нее по-прежнему было две толстых косы, ярко-синее платье, веснушки и сияющие глаза.

Вот только постарела.

Тогдашняя девчушка теперь превратилась в бабушку с морщинами на лице, однако блеск в ее глазах не потускнел. Она все так же была полна жизни и цвела.

В этот миг Се Цинчэн вдруг позавидовал ей.

– Господин, хотите купить цветы?

– Да, – Се Цинчэн вошел в уютно обставленный павильон, огляделся и, наконец, сказал: – Я хотел бы букет лилий.

Старушка аккуратно завернула цветы в красно-золотую бумагу и передала их Се Цинчэну. Забрав цветы, он сел в такси и назвал адрес, сохраненный в телефоне.

Час спустя он стоял перед небольшим белым домиком на окраине города. Взглянув на табличку с фамилией на почтовом ящике, он прошел к дому через сад, окруженный небольшой живой изгородью, и постучал в дверь.

Дверь открылась, на пороге стояла красивая девушка-метиска, смотревшая на него большими голубыми глазами. За ней появился муж Цинь Жунбэй. Они с дочерью навещали Се Цинчэна в санатории и, конечно же, хорошо его помнили. Мужчина шагнул вперед, обнял Се Цинчэна и принял из его рук букет белых с нежно-розовым лилий.

– Эти годы она прожила без излишних страданий, – сказал муж Цинь Жунбэй, принеся в уютную гостиную с камином чай и закусками. Он взглянул на осунувшееся лицо Се Цинчэна: – Но, похоже, вся ее боль досталась тебе. Се-шэн, хочешь имбирное печенье? Мы сами пекли. [Здесь -шэн (生 shēng - буквально “господин”) как уважительное обращение, применимое к молодому, или неженатому мужчине, интеллигенту, ученому.]

Се Цинчэн поблагодарил его, взял из коробки печенье в форме медведя и принялся медленно жевать.

– При жизни она пекла печенье гораздо вкуснее моего. – Когда мужчина говорил о жене, выражение его лица наполнялось нежностью. – На самом деле, она была превосходна во всем, за что бы ни бралась. Хотя раньше многие ее сильно недолюбливали, поднимали на смех, когда она занималась научными исследованиями, говорили, что лаборатория – не место для женщины, и что девушкам следует поскорее выйти замуж. Когда она разоблачила темные схемы одного благотворительного фонда, нашлись те, кто объявил ее корыстной и нечистой на руку. Когда она выступала с речами в защиту женщин и детей, ее обвиняли в позерстве... И даже когда мы с ней поженились по любви и приехали сюда, нашлись какие-то безумцы, кричавшие о том, что она забыла свои корни, мол, училась, добилась успеха, а в итоге вышла замуж за меня, иностранца. Но я – ее семья, и я знаю, что во всем, что делала в жизни, она руководствовалась тем, что считала правильным, независимо от того, что говорили остальные. Поэтому, Се-шэн…

Мужчина подлил Се Цинчэну в чашку горячего чая.

– Когда ее похитили, она все равно предпочла сохранить ваш секрет. Думаю, она приняла это решение, тщательно все взвесив. Если бы потом она была способна поговорить с тобой, будучи в ясном уме, она бы непременно сказала, что не жалеет. Она не сожалела ни об одном своем решении… Если бы я знал, что ты проводишь на себе опыты, и цена лекарства – твои мучения… – мужчина покачал головой, – мы бы на такое не согласились.

– Мама говорила, что она – ученый, что смерти она не боится, а лишь ошибок, – вдруг обернулась к Се Цинчэну дочь Цинь Жунбэй, занятая до этого украшением рождественской елки.

Мужчина мягко улыбнулся:

– Ты слышал? Мы все так думаем.

– …

– Се-шэн, мы не сделали ничего, о чем могли бы сожалеть, поэтому тебе не нужно винить себя. Лечись как следует, а потом приведешь в порядок записи моего тестя.

Когда Се Цинчэн собрался уходить, отец и дочь подарили ему рождественский подарок.

Он открыл его. Внутри оказался рисунок, оформленный в дубовую рамку, тот самый рисунок «我的家人» [моя семья] руки Цинь Жунбэй, который она хранила в своем фотоальбоме. Но ранее пустовавшее место, где должно было быть лицо Се Цинчэна, теперь было заполнено.

– Это я дорисовала, – сказала дочь Цинь Жунбэй. – Мама, еще будучи в ясном уме, никогда вас не видела и не могла нарисовать ваше лицо, а я смогла.

Се Цинчэн бережно уложил подарок, попрощался с ними и сел в такси.

Всю дорогу он рассматривал карандашный рисунок в рамке, пока машина не свернула на улицу неподалеку от санатория.

– Остановите здесь, – попросил Се Цинчэн. – Тут уже недалеко, я прогуляюсь.

Расплатившись, он вышел из машины.

Се Цинчэн зашел в ближайший хозяйственный магазин и купил двухсторонний скотч, чтобы прикрепить рамку к стене, а, вернувшись в санаторий, повесил рисунок у кровати.

«我的家人».

Моя семья рядом со мной.

Моя семья после этой ночи и после каждой следующей, наконец, всегда будет со мной.

Мы встретились, разделенные жизнью и смертью, не хватает только его.

Ведь он не совершил ни единой ошибки, помимо того, что полюбил меня.

Ведь я не подвел никого, кроме него.

За окном ярко светила луна.

Снег растаял, расцвели цветы, и в мгновение ока в мир пришла ласковая весна.

Состояние Се Цинчэна оставалось нестабильным, особых улучшений не наблюдалось, но и ухудшений тоже. Так он и жил, и на лице его по-прежнему не отражалось никаких эмоций.

Дни текли однообразной чередой.

Пока однажды дождливым вечером, когда Се Цинчэн возвращался из цветочного магазина в Бруклине, где купил букет лилий, и уже собирался поймать такси, как у него вдруг не зазвонил телефон.

Звонил Вэй Дунхэн. Когда Се Цинчэн принял звонок, из динамика раздался взволнованный, едва сдерживающий эмоции голос:

– Гэ, раньше срока… Совсем не ожидали… Родилась сегодня утром…

Се Цинчэн застыл на месте.

Се Сюэ родила гораздо раньше предполагаемой даты. Се Цинчэн и представить не мог, что такое может произойти прямо сейчас, в этот, казалось бы, ничем не примечательный вечер.

Неподалеку, в ресторане, расположенном в саду, кто-то как раз отмечал свой день рождения, сквозь мелкую изморось доносилась песня «С Днем рождения».

Свет уличных фонарей отразился в зрачках Се Цинчэна, впервые за несколько месяцев в его глазах появился хотя бы проблеск света.

На том конце провода, казалось, ликовали и праздновали множество людей, и в этом шуме трубку кому-то передали. Мягкий, обессиленный голос Се Сюэ через океан достиг ушей Се Цинчэна.

– Гэ, это девочка… Ты стал дядей.

…

Се Цинчэн не помнил, как завершил тот звонок. Это было лучшее известие из всех, что он слышал за долгое время. Он хотел было улыбнуться, но уголки его губ будто заржавели и даже не шелохнулись.

Дождь барабанил по его зонту – кап-кап, кап-кап, словно требуя ответа.

Подувший ветер неожиданно подхватил декоративный тюль накрывавший букет. Легкая ткань поднялась в воздух и упала на тротуар с противоположной стороны, где ее подобрал мальчик в резиновых сапожках с маленьким прозрачным зонтиком в руках.

Мальчику на вид было лет семь-восемь. Он посмотрел направо-налево, проверяя дорогу, а потом, семеня своими коротенькими ножками, подбежал к Се Цинчэну.

Задрав голову, он посмотрел на него из-под зонта, сжимая в руке тюль, а затем сказал то же, что и Хэ Юй когда-то при их первой встрече:

– Господин, у вас упало.

Именно в этот самый момент…

Между рождением новой жизни и тенью ушедшего человека в искалеченное тело все еще сжимавшего в руке телефон Се Цинчэна будто с силой, грубо втолкнули давно утраченные им чувства, присущие живому человеку.

В уголках его губ, в глазах, на всем лице, которое почти год не выказывало никаких эмоций, вдруг появилось выражение глубокой скорби... Очевидно же, что ему следовало бы радоваться, но, глядя на растерянного малыша перед собой, Се Цинчэн, сам не зная почему, больше не мог сдерживаться. В сумерках дождливого весеннего вечера он наклонился к нему, и, не в силах что-либо вымолвить, наконец, разрыдался…

– Господин, господин? Что с вами? – увидев это, мальчик сделал шаг вперед и взял его за руку. – У вас… что-то случилось? Я могу вам помочь?

Сколько себя помнил, Се Цинчэн еще никогда не плакал так безутешно.

Здесь, на улице Нью-Йорка, в месте, где никто его не узнает и не запомнит, после целого года, проведенного в беспросветной тоске, он оказался не в силах больше держаться, и слезы ручьем потекли по его лицу. Горячие, жгучие слезы были подобны крови, сочившейся из его сердца.

Его слепой и зрячий глаза были устремлены на ребенка перед ним.

Фигура мальчика расплывалась, и ему показалось, будто он снова видит своего дьяволенка, говорящего: «Се Цинчэн, смотри, приходит новая жизнь, а меня нет вот уже как год…»

Прошел уже целый год, Се Цинчэн.

Мертвые обратились в прах.

Наконец появилась новая жизнь.

Пришло время отпустить…

Для любого другого человека настало бы время отпустить.

Но Се Цинчэн знал, что не сможет этого сделать.

Он прикрыл мокрые ресницы рукой, его сердце сжималось от боли, а в горле стоял ком.

Всхлипывая от слез, Се Цинчэн осознал, что никогда не сможет отпустить все это. Он мог радоваться приходу новой жизни, но ему было суждено вечно оставаться среди мертвых.

Он ни за что не забудет прошлое с Хэ Юем.

И в этот момент, принимая промокший насквозь кусок ткани и говоря «спасибо»… он обращался к живущему в его памяти дьяволенку, который никогда не вернется.

К мальчику, который более десяти лет назад впервые окликнул его на лужайке.

http://bllate.org/book/14584/1633598