17:50. Прозвенел звонок. Из 102-й аудитории первого корпуса на северной стороне кампуса S-Университета вылилась шумная толпа студентов.
— У меня такое ощущение, что на пары теперь ходят все кому не лень… Последний ряд — сплошняком чужие. Это с каких пор археология в тренде?
— В тренде не археология. В тренде — профессор Фу. Кто-то выложил фото с его лекции — и понеслось, соцсети взорвались.
— Первая по количеству заваленных, но самая переполненная дисциплина… Кто поймёт эту магию?
— Он — легенда. Хотя, по правде, эти туристы надолго не задержатся. Фу-лаоши строг до ужаса. Он даже слушателей гоняет, как обычных студентов. Не то что профессор Чжан — шутки-прибаутки, целый стендап каждый раз. С профессором Фу за час ни разу не усмехнёшься.
— Так он и к себе сам лют. Его статьи видели? Длиннее только список моих жизненных страданий.
— А вы видели то видео в метро? Где Альфа сорвался и устроил разгром? Там какой-то парень спас Омегу — просто супергерой. Кто знает, чем бы всё кончилось…
— Видела, конечно! Даже с замазанным лицом видно — красавчик. Белая кожа, стильный, прям как из дорам.
— Вот опять ты за старое — только бы на внешность смотреть… Хотя да, после таких срывов Фу-лаоши — просто икона стабильности. Он же Альфа S-класса, но ни разу не дал волю феромонам. Всегда в браслете, даже в сезон. Говорят, пары у него нет. Вот это выдержка!
— Вот это я понимаю — настоящий ЭС!
— Тсс! Тихо, он выходит!
Несколько студентов прижались к стене, уступая дорогу. Кто-то вежливо кивнул:
— До свидания, профессор Фу.
Фу Жанъи чуть заметно кивнул и прошёл мимо.
Уже по пути в кабинет он выключил беззвучный режим на телефоне и увидел кучу пропущенных. Звонили родители и какие-то незнакомые номера. Один из них — аж шестнадцать раз.
Плюс две странные смс:
【Ты ненавидишь, что возбуждаешься, как пёс, рядом с тем, кто тебе неприятен? Но разве это не твоя природа, Альфа?】
【Прямо как тот в метро.】
Уже несколько дней ему названивали — снимешь трубку, а там тишина. Или искажённый голос с жутковатым смешком. Потом — новый номер, и всё по кругу.
Фу нахмурился и, не раздумывая, добавил номер в чёрный список. Возвращаясь на домашний экран, случайно задел иконку приложения с короткими видео. Экран вспыхнул — и первое же видео оказалось тем самым, о котором только что шептались студенты.
Лица замылены ради конфиденциальности, но увиденное… напомнило о недавних смс. Дискомфорт пробежал по коже. Он уже потянулся пролистнуть, но…
Палец замер.
Он отмотал видео назад и всмотрелся.
Тот, кто вмешался. Кто остановил обезумевшего Альфу.
Скриншот. Увеличение.
Его внимание приковал браслет на запястье — прозрачные бусины цвета ледника и крошечный серебряный жетон с эмблемой. Такой выдавали на антарктической станции защиты животных. Только тем, кто взял под опеку дикого зверя с континента.
У Фу был точно такой же.
На фоне белой кожи браслет выглядел особенно чисто, почти символично.
…И рука.
Разжать. Сжать. Разжать снова.
⸻
Тем временем, в кабинете врача.
Чжу Чжиси сверлил взглядом свою ладонь, будто пытался силой мысли выжечь в ней смысл происходящего.
С того момента, как он очнулся в больнице, ни один человек не увидел на его руке таймера. Никто. Он проверил всех, и реакция у всех была одна и та же:
— Психика нестабильна. Иллюзии. Стресс. Отдыхайте.
Чтобы не выглядеть сумасшедшим в третий раз, Чжу Чжиси, едва устроившись в кресле приёмной, «совершенно случайно» потянулся, демонстративно поднимая левую руку — дескать, просто зевнул и потянулся, ничего особенного.
Ну же. Видно? Вон он, прямо на ладони! Золотые цифры, светятся! Вот они!
Врач — пожилой мужчина в очках, которые вечно сползают на нос — посмотрел… нахмурился… и неожиданно поднял руку, аккуратно шлёпнул его по ладони.
Пять!
Чжу Чжиси опустил взгляд.
59 дней 17 часов 2 минуты 23 секунды
59 дней 17 часов 2 минуты 22 секунды
…
Отсчёт продолжался, как только он сел. Время не давало ни единой передышки, не замирало даже на вдох. Каждая секунда — словно удар в грудную клетку, ровный, вымеренный, бесконечно равнодушный.
— По базе ОМС… твоя мать умерла от аденокарциномы?
Мысли прервались, он словно вернулся в кабинет издалека. Кивнул после короткой паузы:
— Да.
Черты врача потемнели, словно в его сознании что-то сместилось в неуютную сторону.
— Доктор, — тихо спросил Чжу, склонившись ближе к монитору, — вы что-то нашли? Есть отклонения в анализах?
Собеседник выдохнул с заметным напряжением и заговорил, подбирая слова:
— Аденокарцинома — одна из самых злокачественных опухолей. Её практически невозможно выявить на ранней стадии, до появления симптомов. А когда симптомы появляются — обычно уже поздно. Болезнь прогрессирует быстро. Прогноз, как правило, неблагоприятный. Вы, как родственник, наверняка это знаете.
Он на мгновение замолчал, будто собираясь с силами, прежде чем сказать главное:
— И это заболевание отличается очень высоким уровнем наследуемости.
59 дней 17 часов 1 минута 34 секунды
По спине прошёл холод, липкий и острый. Мысль, которую он старательно отгонял, будто обрушилась всей тяжестью, и с трудом укладывалась в сознании.
Нет. Это невозможно.
— Я…
— Но ты же бета, — врач качнул головой, по-прежнему поражённый. — За всю мою практику мне не встречался ни один случай аденокарциномы у бета.
— Именно! — почти срываясь, отозвался Чжу, провёл рукой по шее, словно пытаясь что-то доказать, и привстал. — У меня вообще нет желез!
— Не совсем, — врач спокойно поправил, — с физиологической точки зрения железы у бет есть. Они просто атрофированы до такой степени, что не выполняют активных функций — не выделяют метку, не участвуют в выражении вторичных признаков, и по размеру часто едва заметны. Но в анатомическом смысле они всё равно существуют. Более того, у некоторых бет наблюдается незначительный информационный фон.
— У меня не наблюдается, — резко бросил Чжу Чжиси.
— Но если железа есть — значит, теоретически сохраняется и риск онкологии, — врач не отступал, глядя на него прямо и без нажима.
Именно в этот момент всё встало на свои места. Обмороки, внезапные кровотечения, слабость — не капризы организма, не истощение от нагрузки. Это были сигналы. Не тревожные звоночки, а прямые, последовательные признаки.
Он вновь опустил взгляд на ладонь.
И тогда, впервые по-настоящему, допустил мысль, от которой до этого сознание инстинктивно отмахивалось:
А что, если это вовсе не таймер до встречи с парой?
Что, если это отсчёт — до смерти?
— Сейчас биопсию желез мы проводим только Альфам и Омегам. Твой случай слишком нетипичный. Придётся подавать отдельный запрос. И даже если его одобрят — не факт, что наши аппараты смогут зафиксировать нужную информацию… — врач говорил тихо, стараясь быть предельно корректным.
Чжу сидел, будто погружённый в туман. Реальность отступала, становилась плоской, глухой.
— Доктор… если… если это действительно рак… — голос его сорвался, и он с трудом заставил себя договорить, — сколько мне осталось?
Тот не ответил сразу. Сделал паузу, как будто примерял слова, а затем, не отводя взгляда, спокойно произнёс:
— Предсказать сложно. Я видел случаи, когда болезнь развивалась крайне стремительно — максимум два месяца… — он посмотрел на него с явным сочувствием. — Но пока рано паниковать. Серьёзно, давай не забегать вперёд.
Но Чжу уже не слышал. Слова растворились, как будто кто-то погрузил его под воду — мир стал вязким, звук сместился, будто всё вокруг заглушили.
59 дней 16 часов 51 минута 20 секунд.
Два месяца. Шестьдесят дней.
Врач, наблюдая за ним, тяжело вздохнул. Такой молодой. Такое лицо. Ему стало искренне жаль пациента. Он уже собирался сказать что-то ободряющее, но вдруг замер — парень начал вертеть головой, лихорадочно окидывая взглядом стены, потолок, пол.
— Вы… что-то ищете?
Чжу что-то бормотал себе под нос, быстро, будто оберегал мысли от разрушения:
— Да где же она… хоть бы всплыла какая-нибудь реклама… ну, знаете, “второй шанс”, “возродиться без СМС и регистрации”…
Но нет. На экране — только равнодушный отсчёт. Холодный. Неумолимый.
Это было — несправедливо.
Он не мог понять: как такая дикая, статистически почти невозможная беда могла произойти именно с ним? Почему — именно он? Почему снова их семья?
Он ведь всегда старался жить правильно. Делал добро, помогал другим, ни разу не воспользовался чужой слабостью. Вот хоть в день возвращения на родину — спас человека, не задумываясь. А в награду — болезнь, да ещё и с циничным таймером на ладони. Что это, божественный способ борьбы с прокрастинацией? Дескать: “Ах, ты вечно тянешь? Ну, получи. Вот тебе дедлайн. Финальный.”
Почему именно я? Почему именно шестьдесят дней?
Он вдруг вспомнил рассказ матери. Как тяжело далась ей беременность, как чуть не случился выкидыш. Как долго они не могли поверить, что ребёнок останется жив. И как однажды, на восьмой неделе, вся семья стояла в кабинете, молча, затаив дыхание, слушая слабое, но отчётливое биение сердца.
Тук-тук.
“Когда я впервые услышала, как бьётся твоё сердце, — говорила мама, — твой отец заплакал. Это была восьмая неделя. Ровно шестьдесят дней.”
И теперь, спустя ещё шестьдесят, оно должно остановиться.
Он вернулся домой — разбитый, выжженный изнутри, как город после бомбёжки. Закрылся в комнате и больше не выходил. Ни на следующее утро, ни через день. Телефон вибрировал, звенел, вспыхивал экраном, закидывая его сообщениями и пропущенными вызовами, но он не ответил ни на одно. Пальцы тянулись — и опускались обратно.
Он метался в постели, не в силах найти ни покоя, ни сна. Перечитывал всё, что только можно было найти о железистой карциноме, вглядывался в медицинские сводки, а в голове — будто бы фоновые кадры — всплывали города, где он уже был, и те, в которые не успел съездить. И среди всего этого хаоса — однажды, без предупреждения — он вспомнил маму.
Первое и самое настоящее чувство любви, которое он когда-либо испытал, родилось не из чьих-то прикосновений, не из чьего-то голоса. Оно родилось из слёз. Из слёз отца.
После смерти матери отец почти не изменился. Работал, как прежде, собранно и последовательно: совещания, перелёты, отчёты, короткие звонки по вечерам. Его горе было тихим, почти незаметным — как письмо, в котором не осталось слов, только белый лист и едва уловимый запах бумаги. Оно было лёгким, бесплотным — настолько, что его легко было не заметить вовсе.
А потом была та ночь.
Чжу тогда не спал — то ли снился дурной сон, то ли просто захотелось сладкого. Он тихо выскользнул из комнаты в поисках шоколадки. В коридоре было темно, только в гостиной мигали гирлянды на большой рождественской ёлке. Он уже почти дошёл до кухни, когда услышал сдавленные всхлипы.
Затаившись за ёлкой, маленький Чжу замер. И увидел: отец стоял у буфета, сжимая в руке коробку старого, просроченного шоколада. В другой руке — письмо. Слёзы падали прямо на бумагу, на углы, на сгиб. Чернила расплывались, лист вздувался от влаги, шёл волнами. И именно в этот момент его горе стало настоящим. Не безмолвным, не абстрактным, не каким-то чужим — своим. Живым.
И вот теперь, спустя столько лет, Чжу Чжиси наконец позволил себе признаться: да, ему страшно. До боли. До одеревенелости в груди. Страшно стать для отца ещё одной “прощальной запиской”. Страшно, что однажды этот счёт на ладони действительно дойдёт до нуля. Что он уйдёт — просто вот так, подчёркнуто вовремя, как будто всё заранее спланировано.
Но таймер не останавливался. Он продолжал идти — равномерно, упрямо, с точностью прибора, которому чужды жалость и сомнение.
На третий день, ровно в полдень, в дверь кто-то тихо постучал. Он лежал, не двигаясь, с головой под одеялом, и всё равно услышал голос отца:
— Си… ты всё ещё не выйдешь?
Он не ответил. Он и сам не знал, как теперь смотреть в глаза — ни отцу, ни брату.
Сквозь дверь донёсся тихий, усталый вздох.
Телефон снова завибрировал. Один раз. И второй.
[Отец: Си, ты злишься, что я заставил тебя вернуться? Прости, если это так.]
[Отец: Просто… за последние два года я сильно сдал. Мне очень хотелось позаботиться о тебе и брате, особенно о тебе. Ты всё время в разъездах, мотаешься по миру — я переживал: ешь ли ты нормально, высыпаешься ли. Я просто хотел найти кого-то надёжного, кто будет рядом, если меня не станет. Хотел уходить со спокойной душой.]
Чжу долго смотрел на экран, на всплывшую над сообщением надпись: [печатает сообщение…]
Он ждал. Несколько секунд. Минуту. Больше.
Но продолжения не последовало.
Он опустил пальцы на клавиатуру и начал писать:
Папа, вы не уйдёте первым. Я точно раньше.
Остановился.
Смотрел, как мигает курсор. Потом медленно, не торопясь, стёр всё — слово за словом, пока не исчезла даже точка.
Набрал новое:
Пап, ну перестаньте говорить такие мрачные вещи. Нехорошо.
И это — удалил.
Что тут “нехорошего”? Он же действительно умирает.
Как любой человек, перед лицом вероятной смерти он испытывал страх. Обиду. Смятение. Но больше всего — скуку.
Парадоксально, но факт: сама смерть оказалась до ужаса предсказуемой. Где жизнь полна хаоса, случайностей и нелепостей, смерть — кристально точна. Она встроена в структуру, в систему, в тело, как запятая, которую невозможно убрать из предложения. Она универсальна. Безупречно неизбежна. И от этого — до боли скучна.
А скука, по мнению Чжу Чжиси, была самой невыносимой формой существования.
Вот этот идиотский таймер — по крайней мере, он придаёт всему иллюзию смысла. Драматургия. Нарядный фантик. Обёртка, ленточка. Да, внутри всё тот же труп, но снаружи — красиво. Почти по правилам жанра.
В конце концов, разве не вся человеческая жизнь — это конкурс на самый эстетичный саван?
Если уж он обречён, то почему бы не принять правила игры? В отмеренные дни выбрать самую яркую ткань, выкроить, подшить, украсить. Сделать всё так, чтобы даже уход был со вкусом. Почти как стильная сцена в дорогом фильме.
Он посмотрел на таймер. Сделал глубокий вдох.
И, не раздумывая, в последний раз написал отцу:
[Си: Понял, пап. Я согласен.]
Приняв физическую смерть, он сделал следующий шаг к душевной — согласился на свидание вслепую.
[Си: Встретиться? Ладно. Пойду.]
Первый пункт в его списке предсмертных желаний оказался до обидного тривиальным: стать феей-крёстной для собственного отца. Исполнить последнюю мечту одинокого Альфы средних лет, тихо страдающего от мысли, что сын уйдёт из жизни так и не найдя «того самого».
Хотя… «исполнить» — не значит «подчиниться». Он никогда не был послушным.
— Надень что-нибудь строгое, простое. Он учёный, человек серьёзный. Не надо эксцентричности на первой встрече.
Услышав наставления отца, Чжу Чжиси полез в шкаф… и достал розовую худи с капюшоном. Поверх — пуховик небесно-голубого цвета, джинсы с выстиранным эффектом и огромный радужный шарф. Вышел из квартиры как ходячая блевотина радужного единорога.
Мало? Тогда держите: уложенные завитками волосы цвета тёмного шоколада, наушники цвета индиго, в довершение — выражение «да, я живу ярко, и мне по кайфу».
Строго и просто? Простите, это не собеседование. И точно не похороны.
На улице — зябко, пасмурно. Люди спешат, съёжившись в воротники и шарфы, похожие один на другой. Все — в сером. Только он один — как цветной кадр, случайно вставленный в чёрно-белую плёнку. Нарушение ритма. Яркое, живое, упрямое.
И вот этот кадр вошёл в кофейню.
Как только он пересёк порог, телефон завибрировал. На экране — сообщение от номера, который Чжу Чжиси знал, но так и не подписал. Он даже не удосужился посмотреть анкету. Не запомнил имени. И уж точно не ждал, что это будет тот самый человек.
[Я на месте.]
Какая-то странная уверенность шевельнулась внутри, едва уловимая — как чутьё. Фу Жанъи прищурился. Да, кажется, он догадался. Вряд ли в этом районе кто-то ещё мог появиться в образе ожившего цветового круга. Вот он — ходячая радуга, живая визуализация командной палитры. Очень возможно, именно этот человек и есть его сегодняшний партнёр по свиданию вслепую.
Он наблюдал, не двигаясь. Видел, как молодой человек сдвинул наушники на шею, оглянулся, вытянув шею, будто жираф, пытающийся разглядеть указатели. Кудри подпрыгивали при каждом движении, как туго скрученные пружинки. Он смотрел по сторонам, потом склонился над телефоном — очевидно, сверял номер столика — и вдруг широко, почти сияюще, заулыбался.
Пошёл в его сторону.
Фу Жанъи автоматически выпрямился. Но за секунду до встречи взгляд скользнул мимо.
И он… прошёл мимо.
Пёстрый визитёр остановился у дивана в соседнем углу, аккуратно опустился на сиденье и сделал знак рукой — лёгкий, плавный взмах запястьем, будто демонстрировал коллекцию перстней. Ладонь зависла в воздухе почти театрально.
Фу Жанъи еле заметно приподнял бровь. На долю секунды.
В углу сидел другой Альфа — деловой, строгий, с ноутбуком. Увидев цветного гостя, он тут же оживился, отложил устройство, расправил плечи. Было видно: он ждал, и — надеялся.
“Бабочка” сияла всей своей хроматической палитрой. Села напротив, чуть наклонившись вперёд, и радостно проговорила:
— Приветик! Я твой… кавалер вслепую.
Лицо Альфы мгновенно изменилось.
— С-свидание?.. — повторил он, бледнея.
— Угу, свидание, — кивнул Чжу, точно отражая его растерянность, и тут же, без усилия, сменил выражение на мягкую, почти обезоруживающую улыбку. Он наклонился чуть вперёд, и линия шеи вытянулась плавно, красиво — тонкая, белая, с изящным изгибом. Движение получилось таким естественным, будто он и не думал, насколько эффектно это выглядит.
Фу Жанъи невольно опустил взгляд.
Почему-то в памяти тут же всплыла ваза — белоснежная, фарфоровая, из времён Мин. Изысканная, тонкая, с элегантным, будто живым изгибом горлышка. Юнлэ. Начало XV века.
— Ты нервничаешь? — спросил Чжу. Голос у него был ленивый, с бархатной тягучестью между словами, как будто в речи было что-то обволакивающее. — Не бойся. Я очень даже хороший человек.
За окном кафе вечер окрасил небо в слоистую палитру розовых и фиолетовых оттенков. Свет скользил по стеклам, отражался в глазах напротив — и в радужке поблёскивали живые огоньки, будто кто-то спрятал туда крошечные драгоценные камни.
Это лицо было слишком красивым. Из тех, что сбивают с толку. Как рождественские гирлянды: ослепительные, праздничные, манящие — невозможно пройти мимо, не замедлив шаг. Чтобы понять, что за этой яркой мишурой скрывается настоящее, нужно дождаться, пока погаснет свет. Но большинство даже не дожидается — слепнут уже на входе.
И даже когда стало ясно, что произошла ошибка, Альфа за соседним столиком, кажется, уже не мог просто встать и уйти. Он колебался, но всё же нерешительно протянул руку — словно надеясь, что возможно ухватить внезапно подаренную иллюзию.
Именно в этот момент к столику Фу Жанъи подошла официантка с подносом.
— Ваш лимонад, сэр.
Она поставила один стакан перед ним, и он кивнул коротко, вежливо. Второй стакан она уже собиралась поставить напротив, но он поднял руку.
— Отнесите его за тот стол, — он кивнул в сторону. — Парню в голубой куртке.
Он взглянул на соседний столик — именно в тот миг, когда ладонь почти встретилась с ладонью. И сказал тихо, но твёрдо:
— Раз он уже там сел…
http://bllate.org/book/14416/1274445
