Юй Цзянцин смотрел на экран и молчал.
Ян Аньи, стоявший в трёх шагах с папкой документов, ощутил, что температура в кабинете упала градусов на пять. Он осторожно скосил глаза на начальника. Тот сидел с бесстрастным лицом, но пальцы, придерживавшие телефон, чуть побелели.
— Господин Юй, что-то случилось?
— Нет, — отозвался Цзянцин и неторопливо набрал ответ.
[Юй Цзянцин: Это я.]
[Лин Сяньсин: Правда ты???]
[Юй Цзянцин: А кто ещё?]
[Лин Сяньсин: Просто «насколько эффектным» — это совсем не твой стиль. Я уж подумал, тебя подменили. Или тебе в голову попал лунный камень. Или инопланетяне]
[Лин Сяньсин: Ладно, всё равно хорошо, что ты откликнулся. Надень что-нибудь такое, чтобы все в баре обзавидовались]
[Лин Сяньсин: Хотя нет, не надо. Не надо слишком красиво. А то ещё кто-нибудь станет глазеть, мне же потом придётся отбивать]
Следом прилетел стикер: золотистый круглый зверёк с растерянным видом, закрывающий лапками рот.
Юй Цзянцин долго смотрел на последнюю строчку. Потом погасил экран и отложил телефон.
Отбивать.
Так и сказал. Даже не задумался, что значит эта фраза. Этот человек вообще редко думал, что говорит, и от этого каждое случайное слово било точнее любого расчёта.
— Аньи.
— Да, господин Юй?
— Мой чёрный костюм. Тот, что для переговоров.
Ян Аньи дрогнул лицом. «Для переговоров» — значит, из всех костюмов самый строгий, с запонками и жилетом. Он хотел было спросить, что за переговоры назначены на вечер, но, глядя на невозмутимого Цзянцина, благоразумно ответил:
— Сейчас распоряжусь.
Он уже взялся за дверь, когда сзади донеслось ровное:
— Заодно проверь, чтобы на выходе не было репортёров. И машина пусть ждёт у чёрного входа, в бар поеду сам.
— Понял.
Когда дверь закрылась, Цзянцин сунул руку в карман пиджака и снова взял в ладонь пуговицу-шокер. Подержал, словно взвешивая, и убрал обратно. На сегодня хватит. Ему нужна была ясная голова. Хотя бы на один вечер.
Левое запястье чуть звякнуло: золотое солнышко качнулось на цепочке и поймало свет лампы.
Цзянцин провёл по нему большим пальцем. Бессознательное, привычное движение. Он носил этот браслет столько лет, что кожа под ним давно запомнила вес и тепло.
И сегодня, когда он посмотрел на кружок металла, ему показалось, что тот тёплый как-то по-новому.
***
«Лунная ночь» с самого вечера гудела.
Тао У, стоя за стойкой, подсчитывал резервации и всё никак не мог поверить цифрам. Целых три дня назад все столики на субботу были разобраны, а потом посыпались просьбы «хоть стоячие места, хоть на подоконнике».
— Сяньсин, — не выдержал он и перегнулся через стойку, — ты ведь не колдун?
— Колдун, — серьёзно ответил Сяньсин, на ходу проверяя микрофонную стойку. — Просто чёрную магию надо вовремя подкармливать. Брат Тао, угощать меня сегодня будете?
— Да хоть всем баром!
— Договорились. Только чур не крепким, у меня потом голос сядет.
Он поднялся на сцену, пощёлкал по струнам, тронул гитару и остался доволен. Софиты сегодня выставили тёплые, золотистые: смотришь, и будто стоишь в закатном свете.
Он нарочно попросил именно такие.
Столик у стены, самый удобный, с обзором на сцену и в то же время полускрытый тонкой деревянной ширмой, Сяньсин забронировал на своё имя ещё утром. Положил на скатерть две карточки: «Одноклассник Большой Юй» и «Сяо Чэньцзы». Карточки он собственноручно разрисовал: возле первой нарисовал снеговика в шарфе, возле второй — толстенького цыплёнка.
— Это что за произведение? — полюбопытствовал Тао У.
— Рассадка гостей. Не мешайте творчеству.
Первым пришёл Сюй Чэнь.
Он вошёл в зал в простом сером свитере, поверх которого было наброшено длинное пальто, с тенью усталости под глазами. Заметив Сяньсина на сцене, он помахал и подошёл к столику. Увидел карточки, мягко рассмеялся, и усталость на мгновение исчезла.
— Брат Син, ты и меня в цыплята записал?
— Ты же был у меня маленький толстый цыплёнок. Вырос, но звание остаётся пожизненным. — Сяньсин спрыгнул со сцены и придвинул ему стул. — Рад, что пришёл. Ты весь серый. Как проект?
— Движется, — уклончиво ответил Сюй Чэнь, но в голосе мелькнула сталь. — Вернее, ползёт. Но я справлюсь.
Сяньсин присмотрелся к нему. Под глазами залегли тени, пальцы нервно постукивали по колену, и на запястье проглядывала красная полоска от резинки для волос, которую Сюй Чэнь привык носить на руке. Сюй Чэнь делал так, когда сильно нервничал. Это было ещё со школы.
— Если совсем туго, скажи, — тихо проговорил Сяньсин. — Я не волшебник, но гитару в руках удержу и кому надо уши надеру.
— Брат Син, тебе только и надо что уши надирать, — рассмеялся Сюй Чэнь, но в смехе было больше тепла, чем веселья. — Спасибо.
Они ещё немного поболтали. Сюй Чэнь то и дело поглядывал на вход. Сяньсин решил, что тот смущается незнакомой публики, и закинул удочку:
— Сегодня придёт ещё Юй Цзянцин. Помнишь его?
Улыбка Сюй Чэня застыла на лице, как плохо прилепленный стикер.
— Помню.
— Он, конечно, вечно ледяной и молчит, — торопливо добавил Сяньсин, — но он правда хороший. Просто… ему трудно. Ты потерпи, ладно? Я хочу, чтобы вы с ним тоже были друзьями. Вы же оба мои люди.
«Хороший». Сюй Чэнь опустил взгляд на свои сцепленные руки.
Он не мог сказать этому светящемуся парню напротив, что «хороший» человек уже вытряхнул семью Сюй из трёх контрактов и перекрыл кислород двум дочерним компаниям. Не мог рассказать, что вчера отец заперся в кабинете и пил до рассвета.
И что хуже всего: сам Сяньсин, не ведая того, вёл их обоих за один стол, где никто не имел права произнести правду.
— Я постараюсь, — выдавил Сюй Чэнь.
— Вот и умница.
Дверь бара отворилась, впуская порыв холодного воздуха и снежинки.
Шум вокруг вдруг стих. Не весь, конечно, но заметно ближние столики оборвали разговоры и повернули головы к входу.
Юй Цзянцин остановился на пороге.
Чёрный костюм сидел на нём безупречно, словно кожа. Жёсткая линия плеч, узкая талия, белоснежная рубашка с воротником, застёгнутым до самого горла. Снежинки тихо таяли на тёмных волосах, и каждая оставляла по себе крохотный блеск. Лицо было как всегда холодным, и от этой холодности тихий гул вокруг стал ещё тише, будто люди инстинктивно понизили голоса, боясь потревожить.
— Вот это да, — вырвалось у кого-то за соседним столом.
Сяньсин, стоявший к двери боком, обернулся, моргнул, и у него поплыли краски в голове. Он собирался сказать что-нибудь остроумное. Что-нибудь вроде: «Одноклассник Большой Юй, ты что, на похороны собрался?»
Вместо этого он сказал:
— …Красиво.
Сам услышал свой голос, смутился и поспешно прокашлялся.
— То есть ты выглядишь так, будто сейчас кого-нибудь уволишь. Очень профессионально. Идём, у нас лучший столик!
Юй Цзянцин молча глянул на него. В глубине тёмных глаз на секунду что-то дрогнуло и тут же спряталось.
— Ты просил одеться.
— Просил. — Сяньсин рассмеялся, и смех получился слишком звонким, так что он добавил тише: — Но не думал, что ты послушаешься.
Они дошли до столика вместе. Сюй Чэнь поднялся навстречу.
— Господин Юй.
— Господин Сюй.
Их голоса прозвучали вежливо и размеренно. Со стороны мог показаться безобидным обмен приветствиями. Но воздух между двумя мужчинами застыл, как стекло перед тем, как треснуть.
Сяньсин слегка поёжился.
— Эй, вы чего, как на дипломатическом приёме? Садитесь уже. Сяо Чэньцзы, ты слева. Большой Юй, ты со мной рядом… то есть напротив, чтобы мне тебя было видно со сцены.
Сюй Чэнь молча сел. Юй Цзянцин сел тоже, расстегнул пуговицу пиджака и положил руки на край стола. Золотое солнышко на левом запястье сверкнуло в мягком свете.
Сюй Чэнь заметил браслет и едва заметно сощурился.
Минуты две за столом царила неловкость, в которую Сяньсин пытался вдохнуть жизнь забавными историями о баре, о Тао У, о том, как вчера на репетиции колонка вдруг заиграла голосом бабушки из соседнего дома. Сюй Чэнь вежливо хмыкал, Цзянцин слушал молча. Но, как заметил Сяньсин, на историю с бабушкой уголок его рта чуть-чуть дрогнул.
«Почти улыбнулся!» — возликовал про себя Сяньсин и с удвоенным энтузиазмом принялся рассказывать дальше.
А потом у Сюй Чэня зазвонил телефон.
Он глянул на экран, и лицо его на миг стало чужим.
— Прошу прощения, — сказал он, поднимаясь. — Мне нужно ответить. Брат Син, я обязательно послушаю, не уходи далеко от микрофона.
— Давай, мы тебя подождём.
Сюй Чэнь кивнул, прошёл несколько шагов и исчез в коридоре у выхода. На прощание он ещё раз оглянулся. Взгляд, брошенный на Юй Цзянцина, был полон такой тяжёлой смеси, что Сяньсин даже не сумел его расшифровать.
— Что-то у Сяо Чэньцзы туго, — пробормотал он. — Он вчера говорил, что проект проблемный. Ты ничего не знаешь?
Цзянцин взял со стола стакан с водой и сделал глоток.
— Нет.
Это было ложью, но лгал он так ровно, что подловить его было бы невозможно. А Сяньсин просто кивнул: раз сказал, значит, не знает.
— Ладно. Я потом сам у него выясню.
В этот момент Тао У постучал по микрофону.
— Дорогие гости! Сегодня у нас особенный вечер, потому что к нам вернулся наш любимый певец. Встречайте… Сяньсин!
Зал взорвался хлопками и свистом.
Сяньсин поднялся, поправил ремень гитары и вдруг замялся. Он бросил быстрый взгляд на Цзянцина, потом отвёл глаза, потом снова вернул.
— Сиди тут. Не уходи, ладно?
— Куда я уйду, — спокойно отозвался Цзянцин.
— Мало ли. Вдруг у тебя за дверью срочные переговоры.
— Нет.
— Вот и отлично.
Он пошёл к сцене, и когда золотые лучи окутали его фигуру, даже самые шумные столики подтянулись и замолкли.
Он выглядел так, будто родился под этим светом. Рубашка, закатанные рукава, чуть растрёпанные светлые пряди и глаза, в которых отражался весь зал. Он взял гитару, провёл по струнам, и первый аккорд упал в тишину, как капля воды в тёплое озеро.
— Добрый вечер, — сказал он в микрофон. — Меня зовут Лин Сяньсин. Сегодня я не буду долго болтать, скажу только одно: я написал эту песню для двух людей. Одного из них сейчас нет за столом, он отошёл по делам. А второй…
Он вскинул голову и посмотрел прямо на столик у стены.
— Второй сидит там и делает вид, что ему всё равно. Но я точно знаю, что нет.
В зале прокатился смех. Несколько человек обернулись. Цзянцин не пошевелился, только пальцы на стакане чуть сильнее сжались.
— Она называется «Взгляд, покоривший звезду», — улыбнулся Сяньсин. — Если вам не понравится, виноват во всём он. Это его вдохновение.
Гитара запела.
Он пел негромко, с лёгкой хрипотцой, не гоняясь за красотой звука. В мелодии была та самая простота, из которой вырастает настоящее чувство: как будто человек, не умея подобрать слов, просто тихонько напевал себе под нос то, что давно носил в груди. Про зиму, про снег, про одинокую фигуру у окна, мимо которой кто-то проходит и вдруг понимает, что не может пройти мимо.
Цзянцин слушал.
Он слушал так, как не слушал, кажется, никого и никогда. Перестал замечать гул бара, звон бокалов, чужие голоса. Он видел только человека на сцене, освещённого золотым.
Дойдя до припева, Сяньсин вдруг открыл глаза, нашёл взглядом столик у стены и улыбнулся.
У Цзянцина в груди что-то мягко и больно повернулось. Как будто на сердце, годами скованное льдом, кто-то осторожно надавил тёплым пальцем.
«Это он, — подумал он ясно и спокойно. — Что бы там ни показывали приборы. Что бы мне ни говорил здравый смысл. Это он».
Песня закончилась. Зал хлопал так, что дрожали стаканы. Кто-то вскочил, кто-то закричал: «Ещё!» Сяньсин, смущённо смеясь, поклонился, потом сыграл ещё две композиции, весёлую и совсем бесшабашную, под которую зал подхватил припев хором. Цзянцин за это время не сдвинулся с места.
А через полчаса сцену уступили приглашённым гостям, и Сяньсин, раскрасневшийся, с влажными от пота прядями, спрыгнул вниз и тут же угодил в плен.
— Сяньсин, иди к нам, мы угощаем!
— Лин Сяньсин, можно автограф?!
— А у тебя есть девушка? То есть парень? То есть кто-нибудь?
— Эй, не лезьте! — рассмеялся Сяньсин. — Всем спасибо, только мне ещё надо вернуться к своим. Извините, дамы и господа!
Он пробрался сквозь толпу, держа над головой чей-то подсунутый бокал. Добрался до столика и плюхнулся на диван напротив Цзянцина, выдохнув так, словно только что пробежал марафон.
— Фух. Живой. Ну как?
Цзянцин молчал дольше, чем стоило бы.
— Хорошо, — наконец сказал он.
— Только «хорошо»?
— Очень хорошо.
— Вот так бы сразу! — Сяньсин расплылся в улыбке и ткнул пальцем в его сторону. — Запомню и буду потом цитировать!
Подошёл Тао У, поставил перед Сяньсином высокий бокал с напитком цвета расплавленного янтаря, в котором плавали тонкие золотистые искорки.
— Фирменный. «Золотой рассвет». Только для тебя, герой вечера. Никому больше не даю, рецепт секретный.
— Брат Тао, ты лучший!
Тао У подмигнул, перевёл взгляд на Цзянцина, оценивающе присвистнул вполголоса и ушёл, ухмыляясь.
Сяньсин сразу прижал бокал к груди обеими руками.
— Моё. Даже не думай.
— Я ничего не говорил, — заметил Цзянцин.
— Ты молча смотрел. Это хуже.
— Я смотрел на тебя.
Сяньсин поперхнулся.
Он поспешно сделал большой глоток из бокала, чтобы скрыть замешательство, и прокашлялся. Золотистая жидкость оказалась слаще, чем он ожидал, с лёгкой пряной горчинкой на языке и мягким теплом, разливающимся по горлу.
— Вкусно, — сообщил он, чуть щурясь. — Прямо как… как будто солнце выпил.
— Не пей быстро.
— Да я ещё не…
— Ты уже допил половину.
Сяньсин посмотрел на бокал, потом на Цзянцина и честно признался:
— Так вкусно же.
На самом деле он был не из тех, кто легко пьянеет. Но за день он почти не ел, нервы выжали из него все силы, а вдобавок рядом сидел этот человек, при одном взгляде на которого голова шла кругом. Алкоголь лёг на пустой желудок, прогулялся по венам и тут же ударил в виски.
— Хм, — протянул он и подпёр подбородок ладонью. — Что-то тут жарко.
— Здесь прохладно.
— Это у вас, у снеговиков, прохладно.
Он засмеялся над собственной шуткой, и смех у него вышел чуть дольше, чем нужно.
Цзянцин смотрел на него и не знал, что делать с этим зрелищем: щёки у Сяньсина разгорелись, светлые глаза заволокло мягкой дымкой, ресницы при каждом моргании тяжело опускались. На лбу прилипла пара влажных прядей, а в уголках губ дрожала улыбка.
Цзянцин отвёл взгляд и взялся за стакан с водой, но тот оказался пуст.
— Эй, Большой Юй, — позвал Сяньсин. — Ты на меня не смотришь.
— Смотрю.
— Нет, не смотришь, ты в сторону смотришь.
— Теперь смотрю.
— Вот. — Сяньсин довольно кивнул и подался вперёд, положив обе руки на стол. — Слушай, а ты вообще зачем пришёл?
Вопрос застал Цзянцина врасплох. Он помолчал, подбирая слова, и неожиданно для самого себя ответил честно:
— Потому что ты просил.
— Только поэтому?
— И хотел услышать, как ты поёшь.
Сяньсин моргнул. Потом ещё раз. Потом ухмыльнулся, но ухмылка вышла такой растерянной и тёплой, что у Цзянцина дрогнуло внутри.
— Ну… ну это уже серьёзное заявление. Для человека, который два дня назад писал мне: «Занят».
— Я был занят.
— А сегодня не занят?
— Сегодня нет.
Сяньсин вздохнул, откинулся на спинку дивана и вдруг сказал, глядя в потолок:
— Знаешь, я иногда думаю, что ты не такой, каким хочешь казаться. Ты прячешься за этим ледяным лицом, а внутри там… не знаю. Что-то хорошее.
Пальцы Цзянцина на колене сжались.
— Ты пьян.
— Совсем чуть-чуть. — Сяньсин хихикнул. — Но это не значит, что я ошибаюсь.
Несколько секунд они молчали. За спиной громыхал джаз, кто-то смеялся, звякали бокалы. Но за их столиком, прикрытым деревянной ширмой, было тихо, как в маленьком мирке.
Цзянцин разжал пальцы и положил руку на стол, открытой ладонью вверх.
— Лин Сяньсин.
— М?
— Я хотел сказать… — Он замолчал, потому что на такие слова у него не было готовой интонации. Слова вообще давались ему тяжело. Слишком долго он жил, не произнося вслух ничего, что не касалось дела. — Я хочу быть твоим другом.
Сяньсин приоткрыл рот и так и застыл.
Потом на его лице медленно, как рассвет над горами, расцвела улыбка. Не весёлая, не озорная, а какая-то ошеломлённая и бесконечно тёплая.
— Ты сейчас… серьёзно?
— Да.
— Ты мне предлагаешь дружить?
— Да.
— Вот прямо сейчас? Вслух?
— Да, — повторил Цзянцин, и в голосе его не дрогнуло ни ноты, хотя сердце колотилось так, что гул отдавался в ушах.
Сяньсин вдруг наклонился вперёд и сжал его протянутую руку обеими ладонями. Ладони у него были горячие и чуть влажные, а хватка вышла совсем не пьяной.
— Принято, — торжественно заявил он. — Только давай как положено: сначала рукопожатие, потом клятва, потом печать.
— Какая печать?
— Придумаю потом.
Он тряхнул их сцепленные руки, но отпускать не стал. Пальцы незаметно скользнули между пальцами Цзянцина, переплелись, и теперь ладони лежали вместе на скатерти, прямо под тёплым светом лампы. На левом запястье Цзянцина покачивалось золотое солнышко, и Сяньсин, не отрывая от него взгляда, сощурился с таким видом, будто в голове у него вдруг созрела очень хитрая мысль.
Цзянцин замер. Горло у него сжалось.
Он не знал, что творится в этой светловолосой голове. Не знал, что будет через минуту. Но руку убирать не стал.
Совсем наоборот, он осторожно, почти незаметно, ответил на пожатие.
http://bllate.org/book/13714/4561699
Готово:
