— Тебя зовут Гао Юй? Юй, как «тоска»?
— Нет. Юй, как в «сочная зелень».
Мне тогда только исполнилось пятнадцать, я пошёл в первый класс старшей школы. Первым, кого я там встретил, оказался Чжао Пинчуань — мы с ним учились ещё в начальной школе. Остальные ребята были совсем незнакомыми, так что мы с ним быстро сдружились. Вокруг Пинчуаня постоянно толклись его приятели, а самым близким из них был Ли Вэйсэнь — имя у него звучало культурно, но сам он появился только через неделю после начала занятий, когда уроки уже шли полным ходом.
С первого взгляда он мне почему-то ужасно не понравился. Выглядел как мелкий хулиган, вечно ухмылялся и вёл себя так, будто мы старые знакомые. А потом ещё принялся обсуждать мою внешность — туда-сюда, какая она у меня. Меня это сразу раздражило, но ради Пинчуаня я не стал придираться, хотя про себя уже занёс его в чёрный список. Отвечал ему сквозь зубы, сразу заводился. Поэтому, хоть мы и тусовались всё время одной компанией, я с ним особо не общался.
Если уж говорить о меланхолии, то Пинчуань как раз был из тех, кого можно назвать «чувствительным и ранимым»: куча друзей, а он вечно с преувеличенной тоской провожал осень и оплакивал весну. Меня, честно говоря, его замашки только смешили. В его поведении была и доля наигранности, и толика хитрости — это очень нравилось девчонкам. Поговаривали, что на любовном фронте у него всё началось ещё лет с тринадцати. При этом, если дело доходило до драки, он никогда не пасовал. В нашей компании любые проблемы решались сообща — будь то «стенка на стенку» или разборки один на один, нам было всё равно. В том возрасте у ребят кровь горячая, эмоции бьют через край, внешность у нас была более-менее приличная, и если не считать удручающей успеваемости, мы чувствовали себя на коне и шли напролом — хоть на любовном фронте, хоть в уличных стычках.
С девчонками мы все встречались, до серьёзного не доходило, но обниматься обнимались, это само собой. Самым любимым делом было собираться вместе, делиться впечатлениями или тайком смотреть порнуху. В таких разговорах мы не стеснялись в выражениях — особенно в эти моменты. Шутки между нами не знали запретов, порой заходили слишком далеко. Больше всех трепались трое. Но если Пинчуань мог нести любую чушь, и я всё равно чувствовал с ним полное единодушие, то стоило Ли Вэйсэню открыть рот — я тут же замолкал. Мне было противно смотреть, как он распускает слюни, рассказывая, что уже «добился своего», описывая, какая у той или иной девчонки большая грудь, тонкая талия, белая кожа… В конце концов мы с ним окончательно разругались. Дело было так: девушка, с которой я сходил в кино, оказалась той самой, за которой он ухаживал. Он прямо у школы полез на меня с кулаками. Пинчуань попытался нас разнять, но Вэйсэнь, прекратив драку, обозвал меня психом и сказал, что я вечно к нему придираюсь. Хоть я мог поклясться, что понятия не имел об их с ней отношениях, в тот момент я в бешенстве заорал в ответ:
— Да, придираюсь! И что ты мне сделаешь?! Это она сама меня пригласила, а то я бы на такую и не позарился!
Едва эти слова сорвались с языка, как он оттолкнул Пинчуаня и бросился на меня. Мы долго месили друг друга — в итоге оба были в крови, и те, кто пытался нас разнять, тоже случайно огрёбли. Потом какая-то молния или медная пряжка с его куртки рассекла мне щеку — кровь хлестала будь здоров, и, пока я выл от боли, он прижал меня к земле и принялся добивать. Короче, он меня сделал, а вид у меня был — хуже некуда. Уходя, он бросил напоследок:
— Хочешь меня одолеть? Не в этой жизни!
Сбежавшиеся на шум учителя принялись допытываться, что случилось. Я, верный понятиям, сказал, что сам ушибся. Мне, конечно, не поверили, но учительской смекалки не хватило, чтобы докопаться до правды.
Я отказался от помощи Пинчуаня, прогулял уроки и поплёлся домой. Лёг на кровать и чем дальше, тем больше злился:
— Ёбаный Ли Вэйсэнь! Нашел, чем гордиться! Победил подлым приёмом — тоже мне герой!
Я уже мысленно проклинал всех его родных, как вдруг с работы вернулся отец. Он покрутился в гостиной, а потом зашёл ко мне. Увидев, в каком я виде, он впервые не стал меня ругать. Но лицо у него было чудное — растерянное, отсутствующее, совсем не похожее на обычное. Он сидел у меня в комнате и долго молчал.
Наконец я робко тронул его за плечо. Он словно очнулся и сказал то, чего я никак не ожидал:
— Твоя мать… ушла.
Тогда я ещё не понял и спросил на автомате:
— Куда ушла?
— Не знаю… Она сказала, что больше не вернётся. Никогда. Забрала всё — документы, одежду, косметику… Оставила только письмо. А ведь ещё вчера всё было нормально…
Отец бормотал себе под нос, и мне вдруг стало по-настоящему страшно. Не говоря уже о том, как сильно меня это потрясло. Я не стал дальше слушать — рванул в их спальню и распахнул шкаф. Так и есть: маминой одежды не было. А с тумбочки исчезли все её баночки и флаконы.
Всё стало очевидно: моя красавица мать нас бросила. И никаких предзнаменований… Хотя нет: может быть, те дорогие кроссовки, что она купила мне вчера, и были единственным намёком. Чисто отработала — откупилась парой обуви…
Я не злился на неё. До сих пор не злюсь. Просто в тот момент я спокойно осознал одну простую истину: мир так переменчив, так непредсказуем. Ничто в нём не постоянно. Даже то, что сильнее всего создаёт иллюзию стабильности, — дом, где ты родился и вырос.
Следующие три дня я не ходил в школу — отлёживался дома. Если боль от ссадин мешала спать, я брал какую-нибудь книгу и листал её без разбора. На звонки не отвечал. За эти три дня я не проронил ни слезинки, но и не съел ни куска — только пил воду. Отец просто не готовил. Он исправно уходил на работу, а возвращался — и застывал в пустоте. Смотреть на него было невыносимее, чем терпеть голод. От этого ощущения перехватывало дыхание.
На четвёртое утро я принял душ, переоделся в чистое, взял из ящика деньги и отправился в школу.
Там меня встретил взволнованный Пинчуань. Он допытывался, где я пропадал все эти дни, говорил, что никто не мог до меня дозвониться. Я равнодушно бросил:
— Нигде, — и попросил составить мне компанию позавтракать.
В тот день у меня действительно разыгрался аппетит: я умял две больших миски лапши и две паровые булочки, так что Пинчуаню и слова вставить не дал.
— Боже, ты сколько дней не ел? — выдохнул он.
— Три.
— Что?! А ты хоть лекарства принимал?
— Не нужно. Со мной всё в порядке, просто хотелось спать.
— Слушай… Вэйсэнь он…
— Если ты мне друг — не произноси это имя. Я ещё поесть хочу, не помогай мне худеть.
— Да нет же… Он согласился извиниться. Этот придурок действительно перешёл все границы…
— Не надо! Кто тебя просил? Согласился извиниться? Не нужно мне его извинений! — рявкнул я и отшвырнул недоеденную булочку. — Вечно ты лезешь не в своё дело! Это мои с ним разборки — тебе-то какое дело?
Пинчуань обиженно принялся оправдываться:
— Но вы же оба мои друзья… как мне может быть всё равно?..
На его лице с такой живостью изобразилось страдание, что гнев у меня как рукой сняло. На миг я даже забыл обо всех неприятностях последних дней и невольно рассмеялся:
— Ты чего это? Переигрываешь!
— Я серьёзно. Ну прости ты его, а?
— Простить? — голос мой упал, в нём осталась лишь тень обиды. — Это он меня, что ли, простит? Другие-то не знают, какой он на самом деле крутой. А он просто…
— Ха-ха… Ему тоже крепко досталось. Так что никто из вас не проиграл, но и не выиграл… Ха-ха…
Пинчуань выдавил смешок, и я снова рассмеялся:
— Чё ржёшь, придурок? Так противно, просто фальшивка!.. Ладно, закрыли тему. Сделай нормальное лицо, а?
— Правда? Отлично, я тебя обожаю! Давай… поцелую!
Пинчуань, сияя, сунул свою морду к моему лицу. Я нахмурился и оттолкнул его, хотя сам еле сдерживал улыбку:
— Ты совсем больной? Не дурачься!
— Ай, как мне больно… А я ведь серьёзно! — заорал Пинчуань так громко, что люди вокруг стали оглядываться. Я покраснел и отвесил ему подзатыльник:
— Чего орёшь? Подумают ещё, что мы ненормальные!
— Вот и отлично! Пусть думают. И пусть тоже будут ненормальные, если им не слабо! Ха-ха…
Его открытая, беззаботная улыбка развеяла мою неловкость. Подумаешь, пошутили — что в этом такого?
Тогда я и представить не мог, что между парнями может быть что-то по-настоящему двусмысленное. Тот далёкий, чуждый мир казался мне чем-то вроде инопланетной жизни — я не имел о нём ни малейшего понятия. Разве что мельком, из пары старинных любовных романов, которые я тайком листал, у меня сложилось смутное представление о каких-то извращениях. Но и только. А уже совсем скоро меня словно громом поразило: я, Гао Юй, на всю жизнь буду связан с этим позорным и греховным словом.
Вернувшись к школьной жизни, я никому не рассказал о том, что случилось. Даже Пинчуаню. Мне не хотелось видеть или слышать чужое сочувствие, не хотелось даже догадываться о нём. Я просто хотел жить как раньше, чтобы ничего не изменилось. Я больше не лез к Ли Вэйсэню. Причины были простые: во-первых, чтобы не ставить Пинчуаня в неловкое положение; во-вторых, когда мы в тот день столкнулись в классе и посмотрели друг на друга — оба с ещё не успевшими пройти синяками, — мы оба невольно усмехнулись. Было в этом что-то от «смехом смыть обиды и вражду¹». Если подумать, он ведь ничего плохого мне не сделал. К тому же он довольно активно извинялся, проявил уважение — так с какой стати мне было мелочиться?
По дороге домой я купил целую кучу хлеба, печенья и джема. Войдя в квартиру, бросил немного отцу, который сидел в своём обычном оцепенении, а сам, не говоря ни слова, пошёл мыться и лёг в кровать. Долго сидел, жуя эту противную еду. На следующее утро на журнальном столике в гостиной еды поубавилось, зато появилась записка: «Приходи пораньше после школы, я приготовлю ужин».
Так на пятый день после маминого ухода наша жизнь вошла в нормальную колею. Но мы оба никогда не заговаривали о случившемся — это стало нашим с отцом общим секретом, быстро затянувшимся, но старым шрамом.
В школе я всё больше сближался с друзьями, и с Ли Вэйсэнем тоже. Присмотревшись, я понял, что он не такой уж противный. Ну, легкомысленный, самоуверенный, любит задирать девчонок. Но у Пинчуаня был тот же недостаток, да и сам я, если честно, не намного лучше. Отбросив первое предубеждение, мы втроём наконец стали настоящими друзьями — не разлей вода.
Пожалуй, единственное, что изменилось во мне после той истории, — это внезапно проснувшаяся робость перед девушками. Я никогда не знал, что у них на уме, а их слова и улыбки перестали вызывать доверие. Общение с ними стало тяготить меня настолько, что я быстро потерял былой интерес и к их чистым лицам, и к мягким голосам. Поэтому той девушке, с которой я тогда встречался, я сказал нечто вроде:
— Давай расстанемся.
Под её гневным взглядом я не мог ничего объяснить и только выдавил:
— Надоело.
За это «надоело» я получил звонкую пощёчину. Я был ей даже благодарен, что она не расплакалась, — не представляю, как бы я тогда выпутывался.
Так бесславно закончилась моя первая любовь. Я не чувствовал ни сожаления, ни грусти. Может, я никогда по-настоящему её и не любил. А может, я просто от природы бессердечный — по крайней мере, когда речь не идёт о друзьях. Мужская дружба — штука особая: иногда ради другого готов жизнью рискнуть. Вряд ли девушкам это когда-нибудь удастся понять по-настоящему.
Хотя я и скрывал от друзей то, что произошло в моей семье, это не мешало нашей близости. Нас, человек десять, собралась крепкая компания, которая даже привлекла подозрения школьного начальства. При малейшем поводе с начинали душеспасительные беседы: «Вы ещё молоды, не сверните на скользкую дорожку, не связывайтесь с уличными бандами…»
Нас это ничуть не огорчало, даже наоборот — мы испытывали гордость. Ведь это доказывало нашу «крутизну». Слишком молоды мы были, нам нравилось чувствовать себя значимыми, не важно, по какой причине нас замечали. Наше пренебрежение к учителям было совершенно безосновательным. Подкалывать и разыгрывать их стало для нас самым весёлым развлечением. Лишь спустя годы, когда некоторые из нас сами взяли в руки указку, мы с горечью осознали, сколь наивны были тогда, и сокрушались, что нынешние ученики — ещё та головная боль, куда хуже нас в своё время.
Конечно, тогда нас ничуть не мучила совесть. Я, Пинчуань и Ли Вэйсэнь практически перестали ходить на вечерние самостоятельные занятия. Мы прогуливали так часто, что учителям в конце концов стало на нас наплевать. Они просто махнули рукой и ждали, когда мы кое-как дотянем до конца старшей школы, — тогда мы просто перестанем быть их ответственностью.
Момент, предопределивший мою одинокую судьбу, настал в один из таких «рядовых» прогулов. В тот вечер Ли Вэйсэнь был не таким, как обычно. Он много пил пива, много курил, но почти не разговаривал. Я взглядом спросил у Пинчуаня: «Что с ним?» Пинчуань позвал меня выйти, и в вонючей уборной я узнал тайну Вэйсэня.
Он уже два года был тайно влюблён в одну девушку. Ни разу не признавался, но потихоньку приготовил кучу подарков — ни одного так и не подарил. А сегодня наконец решился объясниться, но получил отказ. Вечером он хотел стоять на дороге, где она обычно проходит, и просто посмотреть на неё издали.
— А дальше? — глупо спросил я Пинчуаня. Мне всё ещё не верилось, что Ли Вэйсэнь, такой легкомысленный тип, способен к кому-то относиться всерьёз.
Пинчуань вздохнул с интонацией, совсем не вязавшейся с его внешностью:
— Дальше? Ничего. У него есть гордость, он сказал, что не будет её преследовать. Лучше покончить с этим сразу.
— Вот как… — Мне стало как-то странно. Неужели он в тринадцать лет способен на такие серьёзные чувства? Значит, его обычное поведение — всего лишь маска? А ведь тогда он чуть не подрался со мной из-за девчонки… Да и у самого меня на душе были свои тайны, я тоже притворялся, тоже внешне спокойно попрощался с тем, кто был для меня важен. В это мгновение я вдруг остро почувствовал, что мы с ним так похожи. Мы из одной породы.
Лишь спустя несколько лет я осознал, как жестоко ошибался. Но было уже поздно. Слишком долгое заблуждение нельзя стереть одним махом и начать свою жизнь заново.
Когда мы вернулись в забегаловку, Ли Вэйсэня там не было. Мы поспешили наружу. На другой стороне улицы, под фонарями, он сидел на ступеньках большого торгового центра, провожая взглядом лёгкий силуэт, растворяющийся в темноте улицы.
Мы оба остались на своей стороне улицы. С того берега, через всю дорогу, я разглядел его лицо: никакого определённого выражения, только пустая, чистая тоска — точно такая же, как у меня самого по ночам, когда я смотрелся в зеркало, заставляя себя забыть о ней.
Странное чувство нахлынуло снова, на этот раз ещё сильнее. Я стоял не двигаясь, не отрывая от него глаз, и не слышал, что говорил рядом Пинчуань. В этом мире, который называется «одиночество», были только я и он.
Примерно через час он поднялся и направился к нам. Обхватив нас обоих за плечи, сказал:
— Хорошие друзья, спасибо, что подождали. Пойдёмте.
Пинчуань спросил на ходу:
— Всё нормально?
— Всё в порядке, — он улыбнулся и притянул нас ближе. — Пойдём, перекусим!
Пинчуань рассмеялся и начал его щекотать:
— Вот это уже лучше!
А я не мог выдавить из себя улыбку. Моё сердце вдруг забилось так часто, как никогда раньше. Жар, исходивший от его руки, казалось, обжигал меня. Я не понимал, что со мной, но мне было очень, очень страшно. Его голос звучал как прежде, но в то же время иначе. Мои щёки и уши горели. Наверное, я простудился, подумал я.
Эта обречённая с самого начала история подтвердилась через несколько недель, когда «простуду» уже было нечем объяснить. Я больше не мог смотреть ему в глаза — сразу краснел. Любое его прикосновение вызывало во мне неловкость и смущение. С каждым его словом я слышал, как бешено колотится моё сердце… Всё это повергло меня в такой ужас, словно наступил конец света. Я не простудился — я сошёл с ума!
Да, только сумасшествием я мог это объяснить. Словно… та реакция, что раньше бывала у меня на красивых девчонок. Нет, хуже. Я никогда ни перед одной девчонкой так не терял голову. И тогда я начал нарочито холодно держаться с этим парнем, зато с остальными стал подчёркнуто любезен — я боялся, что кто-нибудь заметит моё безумие. Но стоило остаться без свидетелей, как я украдкой поглядывал на него, а потом, оставшись один, смаковал каждую деталь о нём. За короткое время меня стало бросать из крайней молчаливости в чрезмерную шумливость.
Пинчуань и он, конечно, заметили, что со мной что-то не так. Пинчуань не раз спрашивал шепотом, не держу ли я до сих пор зла на ту драку. А он сам не раз загонял меня в угол:
— Если есть что сказать — говори. Чего ты выпендриваешься?
Что я мог сказать? Что я мог сделать? Подумав-подумав, я ответил им:
— Всё нормально. Просто настроение такое… Через пару дней пройдёт.
И себе я твердил то же самое — через несколько дней пройдёт, это ненормально, ты же понимаешь! Не смей так! Будь как раньше, он твой друг, твой брат, прекрати сходить с ума! Даже если придётся притворяться — притворяйся!
Притворяться для меня, в общем-то, было не слишком сложно. По крайней мере, биение сердца можно было не показывать, красноту лица постепенно удавалось сдерживать. Среди друзей я изо всех сил старался вернуть себе прежнюю весёлость — шутил, ругался, как раньше, а в драках становился даже отчаяннее, чем прежде. В такие моменты я почти забывал о своей ненормальности. Когда я оказывался рядом с ним, я изо всех сил держал свой взгляд, не позволяя ему метаться, и голос мой звучал спокойно и ровно, хотя ладони постоянно были мокрыми от пота.
Это была настоящая битва. Единственный враг — я сам. Каждый вечер перед сном я устраивал себе воспитательную беседу, а потом давал небольшую поблажку — ненадолго позволял себе вспомнить его голос, его движения, его лицо…
На школьных зимних соревнованиях я не стал записываться на спринт, в котором всегда был силён, а выбрал трёхкилометровый бег — тот, что даже тренироваться не любил. Наш классный руководитель просто сиял от счастья — я решил для него самую большую головную боль.
Друзья наперебой спрашивали, не рехнулся ли я. Я громко рассмеялся в ответ:
— Рехнулся. А вы со мной?
Предсоревновательные тренировки были изнурительно долгими. Каждое утро я пользовался привилегией, которую дал мне классный руководитель, — не ходить на первую утреннюю самоподготовку. В сумеречном свете я бежал через несколько улиц, пока дыхание не сбивалось, сознание не начинало путаться, а тело не выдыхалось до полного изнеможения. Моё не тренированное на выносливость тело раз за разом работало на пределе, и взамен я получал какое-то онемевшее, тупое спокойствие в глубине души. Пинчуань дважды прогуливал уроки, чтобы составить мне компанию, но в итоге я оставлял его далеко позади. Ли Вэйсэнь оказался хитрее — он приезжал на велосипеде и катился рядом, без умолку донимая меня:
— Ты совсем больной, ей-богу… Может, передохнёшь?
А я просто бежал. Бежал без остановки. Моим пунктом назначения была дорога, у которой не видно конца.
Наконец, на самом соревновании я пробежал последний раз. Я занял второе место в школе.
В тот миг, когда я пересёк финишную черту, они оба оказались рядом. Тяжело дыша, я улыбнулся им.
Пинчуань подскочил и хлопнул меня по плечу:
— Я знал, что у тебя получится!
А Ли Вэйсэнь — тот, кого я всё ещё боялся смотреть в глаза, — посмотрел на меня с выражением, в котором смешались удивление и растерянность:
— Вот уж не ожидал… В этот раз ты меня обошел.
С тех пор у меня появилась удивительная выносливость. В последующие годы она не раз помогала мне пережить моменты, когда я был на грани краха.
Время — удивительная штука. Оно превращает притворство в привычку, а страх стирает в пыль.
День за днём я сражался с самим собой и постепенно смирился с жестокостью факта: мне не победить дьявола, что поселился в глубине души. Пришлось признать: я действительно люблю его. Человека одного со мной пола.
Страх ушёл. Я достаточно верил в свою маску — никто и никогда не узнает. Я в полной безопасности. Нужно лишь прилагать чуть больше усилий, чтобы подавлять внутреннюю тревогу и тоску.
Я перестал избегать его. Напротив — с наслаждением приближался к нему, как смертник, вдыхая его запах. Это приносило настоящее, отчаянное блаженство. В голове снова и снова всплывало слово — извращение. Я больше не пытался забыть его. Я и есть такой. Даже если отрицать — это лишь новая маска. А я уже устал притворяться перед другими, у меня не осталось сил обманывать себя.
Но каждый раз, когда в книгах или по телевизору мельком упоминали таких, как я, неизменно в самых грязных, омерзительных красках, меня словно иглой пронзало насквозь. Бабы-мужики, недомужики, синоним отвращения, грязнейшее и подлейшее дело… Так люди судили о таких как я. И я знал, почему они так считают, но всё равно не мог сдержать беззвучный крик в глубине души: «За что? За что?!»
Конечно, никто не отвечал. И у меня не хватало смелости спросить об этом вслух. Я ещё не был готов быть отвергнутым всем миром. Пусть всё остаётся как есть: мы готовы друг за друга и в огонь, и в воду… Потому что мы друзья, мы братья. Разница невелика. Нужно лишь прятать во тьме какие-то слова и какие-то взгляды. До самого конца.
И так ведь тоже неплохо. В его жизни мне уготовано своё место. Если ничего не случится, я навсегда останусь его другом. Пройду с ним долгий-долгий путь.
Той зимой, когда мне исполнилось пятнадцать, я слишком рано начертил для своей жизни план. Низкий, убогий — но это было всё, о чём я мечтал. В этом плане были я, Пинчуань и он.
На зимних каникулах мы по-прежнему всё время были вместе — ходили за покупками, смотрели фильмы, болтали и пили. Я был так же активен, как и они, за одним исключением — когда мы сидели у него дома и смотрели порно. Глядя на экран, на груди и бёдра, слушая наигранные стоны актёров, я сидел неподвижно, не говоря ни слова. Каждая клетка моего тела, сам мозг — всё спало. Во мне не было ни малейшего отклика, положенного в таком возрасте. Я понял, что женщины больше никогда не смогут меня завести.
А те двое, что сидели рядом, заметно задышали чаще, пальцы судорожно вцепились в воротники или штанины. Чтобы снять напряжение, они то и дело ёрзали на месте и старались шутить как можно спокойнее.
В такие минуты я подыгрывал им. Солёные шутки сыпались из меня одна за другой — легко, словно по писаному. От таких разговоров их бросало в жар, они наперегонки бежали в туалет, а возвращаясь, переглядывались с понимающей улыбкой — так снималось неловкое напряжение. В этих маленьких играх, связанных с сексом, я всегда выходил победителем. Моя «сверхъестественная выдержка» была для них недосягаема. Конечно, я тоже в конце концов заходил в туалет, чтобы не вызвать подозрений. Глядя на себя в зеркало, я криво усмехался. У мальчика в отражении было спокойное лицо, но глаза — бездонно мрачные.
Каждый раз между мной и ним сидел Пинчуань. Так я мог быть уверен, что в голову не придут дурные мысли. Они не замечали этого неизменного порядка, а я благодаря ему сдерживал бурю желания в своей душе. Не переступать эту черту было моим осознанным решением. Я не мог позволить себе запятнать его — даже в мыслях. Потому что… он был тем, кого я любил.
Я предпочитал высвобождать всю подавленную похоть иными способами — сигаретами, алкоголем, буйным весельем или книгами, будь они интересными или скучными. Я не раз ссорился с незнакомцами и даже лез в драку из-за сущих пустяков, пока они, не выдержав, не оттаскивали меня в сторону. Когда они спрашивали, в чём дело, я отвечал:
— Ни в чём, просто в последнее время подгорает... Наверное, острого переел.
В дни, когда их не было рядом, я привык бродить без цели — от начала улицы до её конца, из одного торгового центра в другой. Как-то случайно в книжном магазине мне попалась книга. Я был потрясён — и её названием, и содержанием. Это была «Исповедь маски²» японского автора.
Я не мог поверить своим глазам: книга спокойно стояла на полке. Скромная, элегантная обложка, а внутри — чёрно-белая фотография автора. Молодой человек с правильными, тонкими чертами лица. В предисловии говорилось, что он «ушёл, совершив сэппуку». Он умер? Тот, кто разгадал мою тайну, уже мёртв? Но я хотя бы узнал: среди «таких, как я» есть и столь выдающиеся люди. Мир признавал его. У меня не было причин не купить эту книгу. Она была моей. В тот день по дороге домой я крепко прижимал её к груди.
С того дня я стал пропадать в книжных магазинах по всему городу. Я перебирал книгу за книгой, просиживал там часами, жадно выискивая хотя бы крупицу информации о таких, как я. В итоге мне с трудом удалось раздобыть «Поцелуй женщины-паука». Но после прочтения меня охватила невыразимая тоска: «Настоящий мужчина любит только настоящую женщину». Эти слова прозвучали слишком жестоко. Я молча запер книгу в самый дальний ящик и поклялся себе никогда больше её не открывать.
В новогоднюю ночь, ровно в двенадцать, позвонил Пинчуань:
— С Новым годом!
За окном грохотал фейерверк, в ушах стоял звон. С чего это он вдруг? Кроме него и Ли Вэйсэня, все друзья уже позвонили поздравить.
Я почти прокричал в ответ те же два слова, а Пинчуань на том конце провода противно захихикал. Тут до меня дошло:
— Ах ты гад! Специально, да?
Я бросил трубку, стиснув зубы, и вернулся смотреть новогодний концерт с отцом. Передачи были неплохие, но у него на лице застыла такая пустота. Я знал, о чём он думает, и сказал только:
— Пап, ложись спать пораньше. Тебе завтра на дежурство.
Отец вызвался работать в новогоднюю ночь. Ему и правда было одиноко.
После того как отец лёг, я провалялся в постели, колеблясь, до двух часов. Только собрался взять трубку — он позвонил сам. Голос, которого я ждал всю ночь, раздался на другом конце чётко и ясно:
— Спишь?
— Ещё нет… А ты чего не спишь?
— Не спится. Хотел выйти прогуляться.
Голос у него был низкий, серьёзный, совсем как у взрослого.
— С ума сошёл? На улице ни души.
— Тогда… давай просто поболтаем.
— Давай.
— Вообще-то… болтать особенно не о чем. Просто хочется с кем-нибудь поговорить.
— Говори. Всё, что хочешь.
— А, чуть не забыл… С Новым годом.
— С Новым годом, — глупо отозвался я. Столько невысказанных слов застряло в груди.
— Гао Юй, у тебя что-то случилось? Мне всё кажется, что с тобой неладно…
— А у тебя, значит, всё в порядке?.. Всё ещё думаешь о ней?
— Ха, попался. Ну и глаз у тебя, — легкомысленно усмехнулся он и беззаботно продолжил: — Теперь твоя очередь. Что стряслось?
— Ничего не стряслось. Просто… родители, наверное, разводятся.
Я мог выдать лишь этот секрет, чтобы скрыть другой, куда более страшный.
— Что? А ты молчун. Давно это случилось?
В его ровном голосе я уловил участие. И этого было довольно.
— Уже прошло. Не волнуйся, мне всё равно. А вот отцу тяжело.
— Не поверю, что тебе всё равно. Но держишься ты молодцом. — Он помолчал, и я услышал сухой щелчок его зажигалки с металлическим звуком. Я тоже машинально достал из-под подушки пачку сигарет и зажигалку.
Едва я выпустил первую струйку дыма, как его голос снова зазвучал в трубке:
— Ты тоже куришь?..
— Ага.
— Тогда… давай дальше. На чём мы остановились? А, насчёт семьи. Ты не бери в голову, а как будет свободное время — выходи с нами гулять.
— Понял. Обязательно.
— Ты такой немногословный. Спать, что ли, хочешь?
— Да нет. Наоборот сна ни в одном глазу.
Мы болтали о том о сём, и вдруг я услышал:
— Странно, всего несколько дней не виделись, а я уже по тебе соскучился.
У меня в голове что-то щёлкнуло и замкнуло. Я прекрасно понимал, что он не вкладывает в эти слова никакого другого смысла, но всё равно не мог удержаться и полез в запретные мысли. С полминуты я молчал, а потом, отыскав свой голос, небрежным тоном поддел его:
— Ха, какой ты нежный, меня сейчас вывернет…
— Хочешь ещё нежнее?
— Нет уж… конечно, нет!
Всю ночь я не мог уснуть. Ворочаясь с боку на бок, я снова и снова прокручивал в голове интонацию и ритм его слов, одновременно внушая себе: «Хватит об этом. Прекрати». Окурки быстро копились в пустой банке. В тёмной комнате через каждые несколько минут вспыхивал тусклый красный огонёк, тайное пламя горело снова и снова, чтобы в конце концов превратиться в горстку пепла.
Так я пролежал с открытыми глазами всю ночь и выкурил целую пачку «555³». Эту марку мы с ним любили больше всего — то ли случайно, то ли я сам выбрал её не глядя. Должно быть, от переизбытка никотина утром у меня кружилась голова, когда я чистил зубы, меня едва не вырвало. Тело было вялым, но тяжёлым — каждый шаг давался так, будто я проваливался под землю.
В этом кружении, в этом падении было что-то изматывающее и в то же время приятное. Но отец, увидев меня, похоже, испугался:
— Сяо Юй, ты заболел? Лицо совсем серое.
— Нет… просто… поздно лёг, — ответил я, медленно опускаясь на диван. Горло пересохло, хотелось кашлять, но я изо всех сил сдерживался.
— И голос сел? Вот ведь ребёнок. Зачем лёг так поздно? Сегодня никуда не пойдёшь, выспись как следует дома!
— Я хочу пойти… мы же договорились…
— Прими горячий душ и ложись в постель. Я постараюсь вернуться пораньше.
Даже не слушая, что я говорю, он буквально затолкал меня в ванную:
— Я оставлю одежду у двери, потом заберёшь.
С грохотом дверь захлопнулась. Мне ничего не оставалось, как вздохнуть, включить воду и покорно встать под душ, отбросив все мрачные мысли.
Под горячими струями меня начало клонить в сон. Я поспешно закончил и быстро юркнул в постель. Отцовский метод действительно сработал — я быстро провалился в тёплую уютную дрему. Позже, вспоминая этот случай, я думал: а не страдает ли отец бессонницей, что так хорошо знает это средство?
В тот день мне приснился сон. Мама готовила на кухне, а я всё норовил стянуть кусочек, пока она не рассердилась:
— Сейчас будем есть! Что ты всё таскаешь! Иди отсюда!
А я нахально засмеялся и закричал:
— А я всё равно буду таскать! Папа! Иди сюда! Мама ругается!
Ничего особенного. Всё было как в любой другой день. Только такие дни больше не повторятся. Как и тот прежний я — наивный и счастливый — исчез навсегда.
¹ «Смехом смыть обиды и вражду» — это китайское словосочетание, происходящее из стихотворения Лу Синя «Надпись на пагоде Саньи», написанного в 1933 году. Оно взято из строк: «Пройдя сквозь волны бедствий, братья остаются; встретившись, смехом смывают обиды и вражду». Оно означает, что после пережитых испытаний при встрече улыбка растворяет прошлые обиды и вражду.
² «Исповедь маски» (яп. 仮面の告白 Камэн но кокухаку) — второй роман японского писателя Юкио Мисимы, опубликованный в 1949 году в издательстве «Кавадэ сёбо». В романе «Исповедь маски» маска предстает не как ложь и не как способ самообмана, а как социальная роль — форма выживания в обществе. Книга дает читателям возможность лучше разобраться в себе: понять истинные чувства и желания, которые заставляют нас каждый день совершать тот или иной выбор.
Скандальный роман «Исповедь маски» сделал Мисиму знаменитым и поставил крест на отношениях с семьей. Ему не простили бесстыдной откровенности, особенно признания в гомосексуализме. Вопрос об ориентации писателя до сих пор продолжает будоражить публику, большинство исследователей считают, что Мисима был бисексуалом с садистскими наклонностями. Наличие жены и детей не мешало ему посещать гей-клубы.
³ Сигареты «555» (State Express) — это культовый британский бренд с многолетней историей, особенно популярный в Азии в 80-90-е годы, часто ассоциирующийся с гонками Subaru WRC. Сейчас такие пачки, особенно старых выпусков (80-90-е, Англия), представляют коллекционную ценность и продаются на специализированных площадках.
Внимание! Этот перевод, возможно, ещё не готов.
Его статус: перевод редактируется
http://bllate.org/book/13557/1598451
