Готовый перевод Desire ABO / Желание: Глава 5. Ты ведь не против стать моим способом выпустить пар?

Шэн Шаоюй не ожидал, что так скоро снова встретится с Хуа Юном.

Состояние его отца оставалось нестабильным и после обеда Чэнь Пиньмин передал Шэн Шаоюю заключение врачей:

— Доктор сказал, у Шэн Фана осталось не так уж много времени.

Шэн Шаоюй выслушал спокойно, без малейшей тени эмоций — будто услышал обычный рабочий отчёт.

— Понял, — только и сказал он.

Но всего через несколько часов он внезапно покинул офис.

В последние недели Шэн Шаоюй задерживался на работе почти каждый день, и то, что он ушёл раньше положенного, было крайне необычно.

Сев в машину, он откинулся на спинку сиденья. Водитель, сопровождавший его уже не первый год, осторожно спросил:

— Куда едем, господин Шэн?

Шэн Шаоюй, не открывая глаз, устало произнёс:

— В Хэцы.

Больница Хэцы находилась недалеко от Шэнфан Биотех — всего двадцать минут пути.

В одиночестве Шэн Шаоюй вошёл в главный корпус и в лифте столкнулся с Хуа Юном.

Тот заметил его первым — глаза расширились от удивления, на лице промелькнула растерянность. Но Шэн Шаоюй сделал вид, будто не заметил его. Спокойно встал у панели и, устремив взгляд вперёд, нажал кнопку верхнего этажа.

Хуа Юн был не один, рядом с ним находился врач в белом халате, что-то ему объяснявший.

Шэн Шаоюй не вслушивался в их разговор намеренно, но лифт — тесное пространство, а голоса у собеседников звучали отчётливо. Хотел он того или нет, разговор был слышен до последнего слова.

Речь шла об оплате операции.

— Вы только что внесли двести тысяч, но этого далеко недостаточно, — говорил врач. — Нужно как минимум ещё шестьсот тысяч авансом. В противном случае по пациенту с койки 291… — он осёкся, осознав, как бездушно звучит, и поправился: — В противном случае операцию вашей сестры придётся отложить.

Слова врача окрасили бледное лицо Хуа Юна в неловкий румянец — то ли от стыда, что его бедственное положение вновь оказалось у Шэн Шаоюя на глазах, то ли от бессилия.

После долгой паузы он с трудом произнёс, сбивчиво, почти шёпотом:

— А… нельзя ли сделать операцию, а оплатить потом?

Он и сам понимал, что в частной клинике такая просьба звучит нелепо, но другого выхода у него не оставалось. Потому он продолжал умолять, запинаясь:

— Я… я клянусь, соберу деньги как можно скорее. Любым способом.

На лице врача мелькнуло сожаление, но голос остался непреклонным:

— Простите, господин, я вам сочувствую, но это против правил больницы. Я ничем не могу помочь. Извините.

Краем глаза Шэн Шаоюй заметил, как Хуа Юн опустил голову, подумав, что тот вот-вот расплачется.

Любым способом? — ядовито пронеслось в голове Шаоюя.

Если бы ты и впрямь испробовал все способы, разве не нашёл бы такую ничтожную сумму? И зачем тогда тебе такое лицо? Раз уж ты так искусно крутишься вокруг Шэнь Вэньлана, так иди, сними у него хотя бы часы — они стоят куда больше.

Лифт остановился на третьем этаже. Хуа Юн вышел вместе с врачом, и его хрупкая, угловатая спина показалась Шэн Шаоюю особенно жалкой.

Он вдруг вспомнил: их первая встреча с Хуа Юном произошла именно здесь, на третьем этаже, в детском отделении. Тогда Хуа Юн плакал, тоже потому, что не мог собрать деньги на операцию.

Его мысли прервал звук открывающихся дверей лифта. Они прибыли на последний этаж.

В палате Шэн Фана, кроме молодого санитара-беты, никого не было.

Визит Шэн Шаоцина в компании прочих родственничков, напоминавший дешёвое шоу, оказался столь же низкопробным, как и их происхождение. Лишившись зрителей, они свернули представление, не утруждая себя дальнейшими хлопотами.

На больничной кровати, с кислородной маской на лице, в забытьи лежал болезненно бледный Шэн Фан. За последний год он почти не приходил в сознание, можно сказать, его практически не было.

Санитар хлопотал, стараясь угодить, подавал воду, приносил чай, даже приготовил для Шэн Шаоюя нарезанные фрукты. Подача была очень старательной, ничуть не хуже, чем в ресторанах.

Но Шэн Шаоюй всегда мгновенно чувствовал, когда ему хотят угодить. Он знал цену подобным улыбкам. Ведь за любой попыткой "понравиться" всегда скрывается желание "получить". И он питал глубочайшее отвращение ко всем этим ужимкам, ко всем этим рожам, жаждавшим извлечь из него выгоду.

С безучастным лицом он велел санитару выйти. Когда дверь за тем закрылась, он опустился в кресло у изголовья и молча посмотрел на Шэн Фана.

Седые пряди у висков, глубокие морщины в уголках его глаз, которые уже невозможно было скрыть, — впервые в жизни Шэн Шаоюй так ясно ощутил дыхание старости и смерть.

Жизненная сила медленно покидала тело, лежащее перед ним, — неуловимо для глаза, но неотвратимо.

Шэн Фан постарел, ослаб и, возможно, совсем скоро, в один из ближайших дней, умрёт от своей болезни.

Шэн Шаоюю вспомнилась ночь перед операцией, когда отцу должны были удалить опухоль.

Тогда он позвал всех детей, поговорил с каждым, что-то велел, что-то напутствовал.

Но в конце концов лишь одного Шаоюя он попросил остаться в палате.

В тот вечер отец выглядел неожиданно бодрым. Голос звучал твёрдо, взгляд был осмысленным — и всё же в нём мелькала непривычная мягкость, неуверенность, будто человек, всегда державший всё под контролем, вдруг позволил себе колебание.

Он долго, безмолвно смотрел на стоявшего перед ним молодого альфу — наследника, высокого, красивого, с феромонами S-класса. Умного, трудолюбивого, целеустремлённого, обладающего редкой чуткостью к тенденциям в бизнесе...

Это был его сын. Его кровь, его продолжение, плод тех принципов, что он вбивал в него с юности. Его гордость и его последняя — возможно, единственная — удача.

Глядя на равнодушное, почти холодное лицо Шэн Шаоюя, Шэн Фан вдруг спросил:

— Шаоюй, ты ведь ненавидишь меня, да?

Он произнёс это прямо, без обиняков — вопрос, годами таившийся в его сердце, наконец прорвался наружу, когда смерть уже стояла на пороге.

С той же спокойной прямотой, с какой когда-то спросил у своей жены: "Ты выйдешь за меня?" — и пообещал: "Я всю жизнь буду к тебе добр".

Тогда он знал: она любит, она согласится. И не волновался.

Теперь он тоже знал: сын ненавидит. И потому не боялся ответа.

Шэн Шаоюй опустил взгляд, не произнеся ни слова.

Шэн Фан ждал долго, терпеливо — но ответа так и не услышал.

Шаоюй своим молчанием проявил своеобразную жалость — он отказался отвечать.

Но само молчание уже было ответом.

Шэн Фан не стал настаивать. Какая теперь разница — "да" или "нет", если времени почти не осталось?

Он быстро спрятал на миг показавшуюся ранимость и вернулся к деловому тону:

— Я оставлю компанию тебе. Ты не против?

Выражение лица сына не изменилось.

— А Шэн Шаоцин и остальные? — спросил он ровно.

Если присутствие внебрачных детей было самой большой пропастью между отцом и сыном, то Шэн Шаоцин, который был всего на два года младше Шаоюя, являлся самой глубокой её частью.

Мать Шаоюя умерла рано, а остальные отпрыски от внебрачных связей значили для Шэн Фана не больше, чем случайные ошибки. Но Шэн Шаоцин был другим — прямым доказательством неверности Шэн Фана своей законной жене.

— Об этом можешь не беспокоиться. Я оформил трастовый фонд, — ответил Шэн Фан с прежней уверенностью хозяина, который привык всё решать.

Он снова стал самим собой — властным, расчётливым, хладнокровным.

— Шаоцин и остальные умеют только тратить, что уж им до управления компанией... — сказал он, и в его взгляде мелькнула довольная усмешка. Он смотрел на сына, как на совершенное творение, выточенное собственными руками. — Шаоюй, может, я и был к тебе строг, но в моих глазах наследник всегда был только один — ты.

Он воспитывал законного сына железной рукой, а побочных детей растил в сладком неге.

Шэн Фан считал себя дальновидным стратегом, но он не подумал, что никчёмность от осознания собственной никчёмности не перестанет метить на усыпанный драгоценностями трон.

Выйдя из палаты, Шэн Шаоюй снова зашёл в лифт.

Когда кабина остановилась на третьем этаже, двери медленно разъехались, открыв вид на Хуа Юна.

Он выглядел потерянным, как человек, который слишком долго держался на ногах и вдруг понял, что больше не может.

Подняв голову и увидев в лифте Шаоюя, он на мгновение замер, и на его бледном лице явственно мелькнула растерянность, будто он не знал, входить ли.

Двери уже начали смыкаться, как вдруг чья-то рука резко преградила им путь.

Раздался предупредительный звуковой сигнал — короткий, раздражающий. Шэн Шаоюй, нахмурившись, держал дверь и с нетерпением бросил:

— И долго ты ещё будешь мешкать?

Только тогда Хуа Юн, будто очнувшись, неловко шагнул внутрь.

Но даже оказавшись в одной кабине, омега не предпринял попыток заговорить с Шэн Шаоюем. Он стоял впереди, опустив голову, вяло прислонившись к стенке лифта.

Такое безразличие к собственному "спасителю" задело Шэн Шаоюя сильнее, чем он ожидал. Он не отводил взгляда от узкой спины омеги, и только через несколько секунд выдавил ледяным тоном:

— Какая встреча.

Хуа Юн, тщетно пытавшийся стать невидимкой, не ожидал, что Шаоюй первым нарушит молчание. Он удивлённо обернулся и встретив холодный, пристальный взгляд, выдал нечто, похожее на улыбку:

— Да... господин Шэн, неожиданная встреча.

Он снова опустил глаза на свои ботинки, делая вид, что занят мыслями, но, подчиняясь вежливости, вымученно спросил:

— Я слышал, отец господина Шэна тоже лежит в Хэцы. Вы пришли навестить его?

Вопрос был неудачный.

О болезни основателя Шэнфан Биотех писали все деловые издания — и всё же упомянуть её прямо в лицо Шэн Шаоюю… пожалуй, не стоило. Даже разговор о запонках выглядел бы уместнее.

Лицо Шэн Шаоюя мгновенно омрачилось. Его взгляд ясно говорил: "А тебе-то что?"

Маленький омега стремительно взглянул на него и, казалось, ужаснулся собственной бестактности, невольно задев самое больное место Шаоюя.

Он сжал губы, опустил глаза, и на его бледном лице явственно проступило раскаяние. Должно быть, он уже догадался, что отец Шэн Шаоюя в тяжёлом состоянии, и теперь корил себя за поднятую тему.

Бестолковый омега, — ледяная мысль пронзила сознание Шаоюя. — Должно быть, он и сам чувствует, что в каждый наш мимолётный миг встречи так или иначе затрагивает мои больные места.

— Я просто спросил, — тихо сказал Хуа Юн, голос дрогнул. — Без всякого подтекста. Простите, если расстроил вас...

— Расстроил? — Шэн Шаоюй скрестил руки и с холодной насмешкой вскинул брови. — С чего бы мне расстраиваться? Это ж не я не могу оплатить лечение.

Он сам удивился, услышав собственные слова. Обычно он не позволял себе подобного — не показывал раздражения, не был груб. Но с Хуа Юном… рядом с ним он терял контроль.

Хрупкий омега, застигнутый врасплох и больно раненный в самое сердце, с недоверием поднял на него взгляд.

— Что? Разве я ошибся?

Проклятье. Неужели опять заплачет?

Шаоюй с досадой осознал, что этот источающий аромат орхидеи, невинный и хрупкий омега с лёгкостью выводил его из равновесия. Лишал рассудка, заставлял опускаться до детских насмешек — и всё это лишь ради того, чтобы продлить их мимолётный диалог.

— Вы правы, — тихо произнёс Хуа Юн. Он не плакал, но в голосе звучала усталость. — Просто не думал, что такие слова может сказать человек вроде вас.

Фраза ударила, как пощёчина. Шэн Шаоюй даже стиснул зубы от злости, сам не понимая, на кого злится — на него или на себя.

— Пусть грубо, зато честно, — процедил он. — Всё лучше, чем быть бедным, жалким омегой без гордости и достоинства.

Хуа Юн побледнел ещё сильнее. Да, он был беден — но как он посмел сказать, что у него нет достоинства?

Он вздрогнул, будто его хлестнули по лицу, и в прекрасных чертах отразились гнев и боль.

— Вы…

И лишь тогда Шаоюй заметил, что Хуа Юн на самом деле довольно высок — возможно, даже не уступает в росте ему самому, альфе высшего класса.

Но что проку в этом высоком росте, если он всё равно оставался хрупким омегой, способным существовать лишь в зависимости от альфы?

Шэн Шаоюй сунул руки в карманы, но кулаки сжал так, что побелели костяшки. Его голос прозвучал холодно, с металлическим оттенком:

— Похоже, в HS Group не слишком заботятся о своих сотрудниках. Секретарь Хуа, личный помощник Шэнь Вэньлана: утром — на работе в офисе, вечером — флиртует в кабинете начальника, а ночью идёт подрабатывать в клуб, подавая выпивку… Такой трудолюбивый, а шестьсот тысяч собрать не может? — Он усмехнулся, приподнял бровь и бросил с презрением: — Шэнь Вэньлан, надо признать, слишком уж жаден к своим игрушкам.

Хуа Юн замер, будто от пощёчины. Зрачки дрогнули, дыхание сбилось. Ему потребовалось немало сил, чтобы хоть как-то совладать с эмоциями, и всё же в голосе проскользнула непроизвольная дрожь:

— Господин Шэн, я не знаю, что сегодня вас так задело, но если подобные уколы в мой адрес приносят вам исцеляющее удовольствие и чувство превосходства, то я не против стать вашим способом выпустить пар!

Динь! — двери лифта распахнулись.

Хуа Юн, не оборачиваясь, шагнул наружу:

— Считайте, что это благодарность за ту ночь в "Императорском Небосводе", когда вы меня спасли!

Шэн Шаоюй проводил его взглядом — и вдруг, вопреки здравому смыслу, рассмеялся.

Не против стать моим способом выпустить пар?

Неужели этот хрупкий омега, от которого так сладко пахнет орхидеей, вообще понимает, что наговорил?

Впрочем, в отличие от ожидаемой покорности, он оказался... с коготками...

http://bllate.org/book/12881/1132965