Готовый перевод An Ziqi's Ancient Life (Rebirth) / Перерождение Ань Цзыци в древности: Глава 2. Семья Ань

Прошло уже три дня с тех пор, как Ань Цзыци очнулся в этом мире. Сегодня он наконец-то выбрался из плена слабости — смог сам сесть у окна и подставить лицо ласковому солнцу.

Он прикрыл глаза, пытаясь упорядочить в голове воспоминания прежнего хозяина тела. Чем глубже он погружался в них, тем мрачнее становился его взгляд.

Семья Ань жила в деревне Таоюань — бедная, неприметная, как тысячи других. Старик Ань Дашань, спасаясь когда-то от войны, осел здесь, взял жену и обзавёлся детьми — тремя сыновьями и дочерью.

Самый младший сын, Ань Лицзи, — отец нынешнего хозяина этого тела. За ним в семье была ещё одна девочка. Когда его мать рожала Ань Лицзи, роды оказались тяжёлыми: она чуть не умерла и с тех пор словно возненавидела мальчика, считая его причиной всех своих бед. Её здоровье было подорвано, силы уходили день за днём, и раздражение всё чаще выливалось на сына.

А отец, глядя на это, тоже постепенно охладел к сыну.

Так Ань Лицзи и вырос — без любви, без тепла. Ел меньше всех, работал больше всех. Двое старших братьев, стоило появиться хоть какому делу, тут же отмахивались и сбрасывали всё на него.

А Ань Лицзи был простым, мягким до глупости: кто что скажет — всё сделает, не перечит.

Даже когда его собственный сын, Ань Цзыци, упал в реку, всё едва не закончилось трагедией по вине его матери — она запретила звать лекаря, из-за чего лечение запоздало. И кто знает, как потом всё же пришёл лекарь Ли.

Глядя на свои руки — тонкие, как сухие ветви, — Ань Цзыци тяжело вздохнул. Даже в аду Апокалипсиса он не выглядел так жалко.

Он медленно поднял ладонь, и на ней вспыхнул мягкий, зеленоватый свет. Ань Цзыци направил сияние на себя, провёл им по телу и не сдержал тихого стона удовольствия. Свет постепенно угас, растаял в воздухе, а его губы побледнели. Но в глубине взгляда теплилась радость.

Очнувшись здесь, он сразу обнаружил, что его древесная способность никуда не исчезла, хоть уровень и обнулился. Все эти три дня он упорно тренировался. Пусть сила не лечит болезни, зато снимает усталость и укрепляет тело. 

Благодаря этому он уже смог подняться с постели — настоящее чудо, если учесть, что провалился в ледяную реку, едва сошёл февральский лёд. Любой обычный ребёнок давно бы умер, а он, считай, выжил и встал на ноги за три дня.

Похоже, воздух этого мира был особенно чист и благоприятен для практики. Как только Ань Цзыци полностью истощал силу, она почти мгновенно восполнялась в его теле.

Закончив медитацию, он с удовольствием подставил лицо солнцу. Ещё несколько дней — и он достигнет первого уровня. Тогда и тело, наверное, полностью восстановится.

— Братик, ты что встал?! — дверь распахнулась, и в комнату вбежала девочка с миской в руках и, увидев брата у окна, так испугалась, что едва не выронила посуду. — Ты ведь ещё не поправился! Быстро ложись обратно, простудишься!

Она быстро поставила миску с лекарством на стол и захлопнула ставню. Ань Цзыци уже знал, что это его пятая сестра, Ань Цзыцинь.

— Всё в порядке, сестрёнка, — улыбнулся он. — Просто захотелось солнца. Лежал столько, что всё тело затекло.

— Ещё чего выдумал! — фыркнула она, но уголки губ дрогнули. — Давай, марш на лежанку! — С облегчением она убедилась, что брат действительно идёт на поправку.

— Сдаюсь, сдаюсь! — он притворно поднял руки и вернулся на место.

— Вот и молодец. — Девочка взяла миску со стола. — На, пей лекарство, остынет ведь.

Ань Цзыци поморщился. За три дня этой горечи язык уже онемел, но спорить не стал — покорно принял миску и, зажмурившись, осушил её несколькими большими глотками.

Ань Цзыцинь довольно наблюдала, как он пьёт до дна. Когда он протянул ей миску, их пальцы невольно соприкоснулись.

— Цзыцинь, да у тебя руки ледяные! — нахмурился он. — Садись, погрейся хоть немного.

Только теперь он разглядел, что её руки покрыты зловещими красными обмороженными вздутиями, отчего ладони казались неестественно пухлыми.

— Не надо, — быстро отдёрнула она руку, пряча её в рукав. — Всё равно скоро на реку, бельё полоскать. Ничего страшного!

Она говорила так спокойно, словно это само собой разумеется. А у Ань Цзыци сжалось сердце.

— Это бабушка опять тебя гонит? — спросил он, но в голосе звенела злость. — Эти вещи ведь общие! Почему стирать должна только ты? Разве старшая тётка не без дела сидит?!

— Бабушка велела, — пробормотала девочка, опустив глаза, — а тётушка... ну...

Ань Цзыцинь замялась, бессознательно комкая рукав так, что тот пошёл складками. Ань Цзыци аж задохнулся от жалости и гнева.

— Сестрёнка, ты слишком уж мягкая! Вот и позволяешь собой помыкать!

Ань Цзыцинь и впрямь была безотказной простушкой, позволявшей другим вытирать об себя ноги. Он вдруг вспомнил: ведь именно за неё Ань Цзыци и вступился, что в итоге и привело его в ледяную воду.

— Братик... — глаза Ань Цзыцинь наполнились слезами, голос задрожал.

— Братец! Сестрица! — в комнату вихрем влетел мальчик, сияющий, как солнышко. — Братец, ты жив! Правда жив! — его глаза горели так, будто весь мир вновь стал светлым.

— Всё в порядке, Цзыминь, — мягко сказал Ань Цзыци и улыбнулся. — Видишь? Я уже как новенький.

Он подхватил мальчишку и посадил к себе на колени. Тот сразу свернулся калачиком, уткнулся носом в грудь, будто боялся, что стоит отпустить — и брат снова исчезнет. Сердце Цзыци потеплело: такой крошечный, а уже столько тревоги в глазах.

— Цзыминь, Цзыцинь, не шумите, не мешайте брату, — раздался у двери усталый голос.

В комнату вошла госпожа Чжао, держа в руках миску. От неё поднимался пар, и по комнате сразу разлился тёплый, манящий запах.

Увидев, что сын и впрямь окреп, напряжение на её лице наконец сменилось облегчением.

— Твоя старшая тётка принесла яйца. Я приготовила яичную похлёбку. Цзыци, ешь скорее, тебе нужно восстанавливать силы.

От запаха яиц и душистого кунжутного масла у детей моментально заурчало в животах. Они невольно сглотнули.

Для самого Ань Цзыци миска похлёбки не значила ничего, но по глазам сестры и брата, понял — для них это редкая роскошь, праздник.

Он покачал головой и пододвинул миску к ним:

— Отдайте Цзыцинь и Цзыминю. Пусть они едят, мне не нужно.

— Если брат не ест, я тоже не буду! — упрямо заявил Ань Цзыминь.

— И я не буду! — вторила Ань Цзыцинь.

— Тогда едим все вместе, — усмехнулся Цзыци. — И мама с нами.

Он протянул миску матери. Госпожа Чжао на мгновение замерла, глядя на своих детей. На губах появилась усталая, но тёплая улыбка. Она взяла ложку, попробовала немного — и только тогда остальные, наконец, дружно потянулись за едой.

Смеялись, переговаривались, делили одно яйцо на четверых — будто пир. В этой бедности, в этой маленькой комнате стояло ощущение домашнего тепла, редкое даже в самые сытые времена.

— Странно, — пробормотал Ань Цзыминь, облизывая губы, — как это тётка вдруг стала такой щедрой? Она же обычно, как та... собака!

— Собака на сене! — Ань Цзыци ткнул его в нос.

— А! Точно! И сама не ест, и другим не даёт! — радостно кивнул мальчик.

Все рассмеялись.

— Наверное, потому, что ей совестно, — сказал Ань Цзыци, прищурившись. — Вот и решила подкупить яйцом.

— Братик... — Ань Цзыцинь тревожно посмотрела на него, затем вновь опустила голову, теребя край рукава.

— Мама, а где отец? — Ань Цзыци посмотрел на дверь.

— Пошёл хворост собирать, — вздохнула госпожа Чжао и погладила Ань Цзыци по голове. — Твоя бабушка запретила брать из общих запасов — мол, вам отдельно не положено.

— Но ведь почти все дрова он и собирает! — возмутился Ань Цзыминь, сжав кулачки.

— Эх... — Госпожа Чжао бессильно развела руками. — Слово бабушки — закон. Никто не осмелится перечить.

Мальчик всхлипнул, но промолчал.

— Не переживай, — успокоила его мать. — Твой отец всё равно хотел сходить в горы, добыть что-нибудь для бульона. Сказал, что хворост прихватит по пути.

— Мама! — Ань Цзыминь резко поднял голову. — А про то, как брат в реку упал? Что дед сказал?

Госпожа Чжао замешкалась, опустила глаза:

— Твой дедушка сказал, что это несчастный случай. Раз всё обошлось — не стоит больше поднимать шум.

— Как это "не стоит"? — в голосе Ань Цзыминя вспыхнуло возмущение. — Это же... это ведь...

— Цзыминь! — резко прервал его Ань Цзыци. — Сейчас не время об этом говорить! Подождём, пока отец вернётся.

— Ладно... — мальчик обиженно прикусил губу и шмыгнул носом.

Ань Цзыци тяжело выдохнул. Семилетний брат щуплый, как пятилетка, сестра в двенадцать — хрупкая, как тень. А мать... ей всего тридцать, но на лице осело столько усталости, будто прожила она дважды больше.

Так нельзя! Нужно срочно что-то менять, иначе мы все здесь сгинем.

Он прикусил губу, обдумывая, как вырваться из этого замкнутого круга. В голове вспыхивали и тут же гасли десятки идей — одна безумнее другой.

Госпожа Чжао, видя, как дети замолчали и задумались, подняла таз, оставленный у двери, и вышла — вылить воду. Отныне она ни за что не подпустит своих детей к той реке.

— Мама ушла, — прошептала Ань Цзыцинь.

Ань Цзыци перевёл взгляд на брата и сестру, и в уголках губ мелькнула хитрая улыбка.

— Хотите, чтобы дед, бабка и старшая тётка больше не помыкали нами? — тихо спросил он.

— Конечно, хотим! — в один голос ответили оба, будто зажглись надеждой.

— Тогда... — Ань Цзыци понизил голос, — давайте добиваться раздела!

— Раздела? — глаза у детей загорелись, но тут же потухли.

— Дед никогда не согласится, — вздохнула Ань Цзыцинь. — Он слишком дорожит лицом. Никогда не позволит, чтобы при нём семья разделилась.

Ань Цзыци удовлетворённо усмехнулся.

Значит, эти двое не такие уж и простачки — всё понимают.

— А если я скажу, что можно сделать так, чтобы предложение исходило не от нас, а от старшей тётки?

— Что? Правда?! — они смотрели на него, не мигая.

— Конечно. Нужно только... — Ань Цзыци притянул их к себе и принялся что-то быстро шептать.

Двое слушали, затаив дыхание, и чем дальше он говорил, тем шире раскрывались их глаза.

— Это... это правда сработает? — неуверенно спросил Ань Цзыминь.

— А ты подумай, — прищурился Ань Цзыци. — Кто у деда любимчик?

— Конечно, старший дядя! А бабка души не чает в тётке, — ответил Ань Цзыминь с горечью.

— Вот. А теперь скажи, позволят ли они, чтобы "неудачливая" ветвь семьи — мы — тянула вниз их любимчиков?

— Конечно, нет! — выпалили оба хором.

— Вот именно. — Ань Цзыци хитро улыбнулся. — Осталось только убедить их, что это их собственная идея.

— Но отец... — нерешительно подала голос Ань Цзыцинь. — Он ведь слишком почтителен к старшим. Не согласится на раздел, даже если дед сам предложит.

— Верно, — подхватил Ань Цзыминь. — Отец упрям, как бык!

— С отцом мы разберёмся сами! — Ань Цзыци говорил с непоколебимой уверенностью.

— Как? — глаза у детей засияли.

Ань Цзыци снова пригласил их наклониться поближе и зашептал. Когда он закончил, оба едва не подпрыгнули от восторга, а их глаза вспыхнули решимостью.

...

На другом конце двора, где комнаты старшей ветви семьи были чище и просторнее, в мягком кресле сидела девушка. Белые пальцы перебирали платочек с вышитым пионом — нежно, словно игрушку. Глаза чуть покраснели, и от этого она выглядела особенно беззащитной.

— Мама, — тихо сказала она, — сын третьего дяди, кажется, поправился. А если он расскажет про тот день?

— Не волнуйся, — отозвалась полная женщина с самодовольным лицом. — Мать не даст ему такой возможности. Дед тоже в курсе, он сказал, что на этом инцидент исчерпан...

Толстушка госпожа Сунь с нежностью погладила пухлой рукой нежную щёчку дочери и слащаво улыбнулась:

— У меня такая красивая, умная дочь. Как можно позволить, чтобы её репутацию испортил какой-то хилый сопляк?

На её полном лице мелькнула жёсткая, почти свирепая ухмылка.

— Хилый? — девушка вскинула взгляд. — О чём вы?

— Ха! Лекарь сказал, что этот мальчишка долго не протянет. Даже если выживет, будет немощным до конца жизни. Эта Чжао думала, что раз у неё есть сын, она сможет подняться. Посмотрим, как она "поднимется", когда он снова сляжет!

— И отец что сказал? — спросила дочь, будто между делом.

— Мы уже всё уладили, — ответила женщина с торжествующей улыбкой. — Заплатим немного, чтобы они помалкивали. Этот третий брат и в самом деле ни на что не годен, бесхребетный неудачник. А его жена и вовсе наивная простушка. Яйца принесла — так рада была, будто золото ей подарили. Такая семья рождена быть нашими слугами, а не равными.

Госпожа Сунь сияла самодовольством. Её дети — и сын, и дочь — были что ни на есть лучшие, да к тому же пользовались особой благосклонностью деда и бабки. Как могли эти никчёмные недолюбки хоть в чём-то с ними сравниться?

http://bllate.org/book/12874/1132797