Готовый перевод A Thousand Gold for a Smile / Отдам тысячу золотых за улыбку♥️: 40. Писатель-фантаст (X). Сын Неба не будет милосерден.

Под этим пронзительным взглядом Ши Си необъяснимо смутился и, опустив глаза, принялся дразнить Ло Хуаньшэна:

— Эй, я разве тебя хоть раз обижал?

Ло Хуаньшэн, грызя танхулу, покачал головой:

— Нет.

Ши Си удовлетворенно кивнул:

— Ладно, совесть у тебя есть.

Цзи Цзюэ тихо усмехнулся и отвел взгляд.

Они вышли из ущелья, шагая по воде и лепесткам персика, и уже на равнине Ши Си заметил, что вокруг Чжи-нюй-фэн собралась толпа.

Ночной переполох и обрушение в Гуйчунь-цзюй сами по себе не подняли бы на уши Шэнжэнь-сюэфу, однако пропал Ло Хуаньшэн. В доме Ло перепугались до полусмерти и перевернули все вверх дном в поисках, и только под пытками выжали из личной служанки Ло Хуайюэ информацию о том, что Ло Хуаньшэна увела именно Ло Хуайюэ. Родня Ло как всегда в ужасе помчалась к Ло Вэньяо и принялась умолять его вмешаться.

С Ло Хуаньшэном ничего не должно случиться, ни в коем случае, ни при каких обстоятельствах.

— Ло Вэньяо, ты обязан спасти своего ди-ди*! Это человек, которого твои родители защитили ценой собственной жизни! С ним не должно случиться ничего!

*Ди-ди (弟弟) — младший брат.

Домочадцы Ло рыдали, не вставая с колен, словно небо рухнуло. А по другую сторону двери Ло Вэньяо взял стрелу и, не прибегая к луку, с яростью метнул ее так, что она, напитанная его безмерным возмущением, вонзилась в землю на три чи. Он поднял голову. Лицо застыло, будто высеченное из мрамора, но взгляд пылал свирепым огнем.

Не делая остановок в пути, Ло Вэньяо добрался до Гуйчунь-цзюй. Чутье Святого безошибочно, поэтому с первого шага он учуял застилающий небо запах крови. На нем был халат оттенка тяньшуй*, на голове — венец из бамбука, серебряные нити на рукавах слагали горные узоры, и весь он был воплощением благородства. Однако, стоило кому-либо встретиться с его разъяренным взглядом, как у того несчастного перехватывало дыхание, ноги подкашивались и он терял дар речи.

*Тяньшуй (天水青) — традиционный китайский оттенок, холодный голубовато-зеленый (цвет небесной воды).

Ло Вэньяо раскинул незримые сети, опутавшие пространство на десять ли вокруг, и потому, едва Ло Хуайюэ и Чэн Яо вынырнули из воды, он без труда обнаружил их. Без тени эмоций на лице Ло Вэньяо направился к ним.

У Ло Хуайюэ в тот момент голова была пуста как свисток. Казалось бы, она вместе с любимым вырвалась из ада и теперь должна радоваться, однако радости не было вовсе, и сердце ее будто шло ко дну. Когда она выбралась на поверхность, гранатово-красное платье прилипло к коже. Подул ветер, и ее пробрал озноб.

Чэн Яо, переживший еще одну смертельную передрягу, выдохнул с облегчением. И вдруг он услышал, как рядом Ло Хуайюэ тихо произнесла:

— Давай вернемся в Юньгэ.

Чэн Яо опешил:

— Зачем нам возвращаться?

Голос Ло Хуайюэ прозвучал пусто и отрешенно:

— Надо найти людей дома Ло.

Чэн Яо не поверил своим ушам:

— Ло Хуайюэ, ты спятила? Мы только что чудом выбрались!

Ло Хуайюэ повернула голову, ее глаза налились кровью:

— Мы выбрались, но Сяо Ни не выбрался!

Чэн Яо подумал, что у нее, наверное, поехала крыша. Она и другим, и себе уже навредила, а теперь вдруг решила раскаяться. Какой толк от ее сожалений сейчас?

— Возвращайся без меня.

Он это сказал, повернулся и собрался уходить. Однако едва его рука коснулась берега, как ее пронзила стрела. Вжик — и алая кровь брызнула на траву. Острие прошло навылет сквозь ладонь, плоть и кости, намертво вонзившись в землю. Чэн Яо не успел даже вскрикнуть от боли. Потом он услышал шаги и с ужасом поднял голову.

Ло Хуайюэ стояла, заливаясь слезами. Все мысли о бегстве от ненавистного брака и побеге с любимым испарились, осталась лишь одна — вернуться в Юньгэ и умолить дом Ло спасти Сяо Ни. Стрела, пронзившая руку Чэн Яо, забрызгала ее лицо теплыми каплями крови. Ошеломленная, Ло Хуайюэ обернулась прямо в воде и увидела, как к ним с мрачным лицом приближается Ло Вэньяо.

Она раскрыла рот, однако не успела произнести ни слова, потому что Ло Вэньяо уже влил заклинание в ее море сознания и взял все ее воспоминания. Гуйчунь-цзюй, Чань-гун, четыре двери «цзя-и-бин-дин» — все это всплывало у него перед глазами. А еще в воспоминаниях был железный котел, белые кости и алхимическая печь. И дальше… Вэй Цзинлань, Цзин-го-гун, Линцяо-дань.

Гнев в глазах Ло Вэньяо плескался все сильнее. Когда злость достигает предела, лицо действительно становится бесстрастным. Прочитав последний отрывок памяти о жемчужине Запирающей Дыхание, он уже смотрел кроваво-тяжелым взглядом, будто из глаз вот-вот закапает кровь.

Внезапно он, на правах старшего брата, отвесил Ло Хуайюэ мощную оплеуху.

Хлоп!

Острое, жгучее ощущение ударило по щеке. Сначала щека слегка онемела, а затем хлынула волна невыносимой боли. Ло Хуайюэ отвернула лицо. Ей показалось, что челюсть раскололась, под языком скапливалась то сладковатая, то горькая кровь. Но впервые за всю жизнь, столкнувшись с наказанием, она не проронила ни слова в свое оправдание.

Ло Вэньяо сжал ей горло. Стоило ему прибавить еще хоть каплю силы, и эта дурочка была бы мертва. Но люди Ло снова налетели с воплями и слезами и снова выставили напоказ то самое завещание, написанное кровью. Ло Вэньяо вытащил сестру из воды и швырнул на землю.

— Кхе… кхе-кхе! — На шее Ло Хуайюэ расплылась синюшная полоса. Она закашлялась и выплюнула черную кровь. Так вот оно какое — удушье? Глаза затянуло слезами, и в полузабытьи она вновь увидела младенца в пеленках, который захлебывался и, задыхаясь, плакал до багрового лица.

— Ло Вэньяо!

— Жушэн Ло!

— Жушэн!!

— Ло… Ло Вэньяо?!

Ло Вэньяо разнес валуны в пыль и вошел в Чань-гун. Увидев, как он приближается, Вэй Цзинлань и Цзин-го-гун остолбенели. Благодаря узам император-подданный Ло Вэньяо не учинил сегодня ночью кровавой бани, но все обитатели Гуйчунь-цзюй стояли с помертвевшими лицами, прекрасно сознавая, что их ждёт неминуемая расплата.

Ло Вэньяо разрушил алхимическую печь, разбил гору костей и заодно сравнял с землей весь Чань-гун. В его руке возник кнут. Он связал им двоих самых высокопоставленных — Вэй Цзинланя и Цзин-го-гуна — и вышвырнул их за пределы пещеры.

— А-а-а-а! — взвыли Вэй Цзинлань и Цзин-го-гун, а все из Шэнжэнь-сюэфу застыли в немом оцепенении.

Ло Вэньяо, голосом шершавым и неприятным, словно наждачная бумага сказал негромко:

— Когда вернёмся в Юньгэ, пойдём во дворец императора.

Делать людей ингредиентами для пилюль… Сын Неба не будет милосерден.

Это дело государства Вэй и дело конфуцианцев, а Цзи Цзюэ является принцем Цинь и главой школы Инь-Ян, так что он по любому из статусов не мог оставаться зрителем, да и интереса к такому не имел. Поэтому они с Ши Си просто вернулись в Шэнжэнь-сюэфу.

Гуйчунь-цзюй рухнул, а история с Линцяо-дань всплыла наружу. Дерево, пустившее корни в Юньгэ за двадцать лет, разросшееся и гнилое насквозь, вырвали с корнем.

Ночь обещала быть неспокойной.

Ло Хуаньшэна забрали домой, стар и мал навзрыд плакали, едва не падая в обморок. Ло Хуайюэ снова заперли в запретной зоне Шэнжэнь-сюэфу, а Чэна Яо по тяжкой статье отправили в тюрьму.

Ши Си смотрел на этот кавардак и морщился. Казалось бы, всё прояснилось, однако ни лёгкости, ни удовлетворения не было.

— О чём думаешь? — тихо спросил Цзи Цзюэ.

— О том, не слишком ли гладко всё прошло, — ответил Ши Си. — Сегодня все было странно легко. Представь: я нашёл Гуйчунь-цзюй, прочитал память пары человек и по пути умудрился подкупить осла. Сначала я списал все на то, что чиновники тут обычные люди, без дара. Но ведь во всем этом замешана Налань Ши. Как Святая Сяошоудзя могла допустить такие детские огрехи?

Слишком уж детские. Настолько, что казалось: Налань Ши всё равно, вскроется ли история с Чжи-нюй-фэн.

— Ты прав, — сказал Цзи Цзюэ. — Налань Ши и правда не считает Линцяо-дань проблемой.

— Как я и думал, — кивнул Ши Си.

Он вспомнил про осла, и хлопнул себя по лбу:

— Чуть не забыл!

Он не полетел на Тяньцзы-шань, а развернулся и пошёл искать братца-ослика. Придя на место, он снял того с привязи и накормил срезанными по дороге кукурузными стеблями.

Наклонившись, он потрепал его по уху, в глазах сверкали ясные, яркие искорки, и он с улыбкой сказал:

— Видишь? Я не обманул, я держу слово.

Братец-ослик закатил глаза, но на этот раз не лягнул. Схрумкав сладковатые кукурузные стебли, он довольный потрусил домой.

Цзи Цзюэ поднял с земли колос дикого риса, который тот презрительно выплюнул:

— Так вот зачем ты потащил меня воровать на поле.

Ши Си, назидательно покачав пальцем у него под носом, поправил:

— Это было дикое поле, так что не называй это воровством.

Он покрутил колос между пальцами, глянул на Цзи Цзюэ и усмехнулся:

— Рядом со мной ты действительно все больше выходишь из роли. Не ругаешь меня за это?

Если бы Фан Юйцюань это увидел, была бы беда.

— Какая ещё роль? — не понял Цзи Цзюэ.

— В Шуанби и на Инин-фэн ты точно по полям не шарил, — сказал Ши Си.

Цзи Цзюэ посмотрел на него, и внезапно улыбнулся:

— Ши Си, знаешь, кого я сейчас вспомнил, слушая твою интонацию?

— Кого?

— В детстве я жил у бабушки, актрисы. Сначала у неё было мало ресурсов, первый фильм она получила сама — низкобюджетную городскую романтическую комедию. Банальная история о Золушке, настолько скучная, что я то и дело засыпал в зрительном зале, но мама постоянно меня будила. Я морщился и думал, как можно было растянуть такую глупость на два часа. Открыл глаза, и слышу, как героиня у лотка на улице невинно спрашивает героя: «Ты ведь в детстве ни разу не ел малатан*, да?»

*Малатан (麻辣烫) — уличное блюдо сычуаньской кухни: набор ингредиентов (овощи, мясо, тофу и др.) быстро отваривают в жгуче-пряном бульоне «ма-ла» (ма — сычуанский перец, ла — чили), подают в миске или на шпажках.

— После этой реплики я проснулся, — уголки его губ приподнялись. — Обычную ерунду я не смотрю, а вот маразм в последней стадии посмотрю из любопытства: до какой стадии он дойдёт.

Ши Си «……»

Ши Си выдержал паузу и со смехом буркнул:

— Да пошёл ты. Значит, я тупенький и ещё и в маразме, да?

— Нет, — покачал головой Цзи Цзюэ и улыбнулся. — До перехода, в современном мире моя семья была довольно состоятельной, и поэтому я просто не мог представить, как моя бабушка тогда произнесла эту реплику. Любая народная еда, существующая давно, будет изучена разными поварами, они станут её улучшать, облагораживать, чтобы зарабатывать на богачах. Хотя в большинстве случаев мне кажется, что они просто придумывают ради галочки.

Ши Си, вертя в руках колос, смотрел на Цзи Цзюэ, и молча слушал его. В чистом ветре и ясной луне стрекотали цикады.

Ещё в Цяньцзинь-лоу он понял, что у Сюй Пинлэ до перехода была очень состоятельная семья, и даже более того. Но Сюй Пинлэ почти не говорил о той жизни. И вот сейчас прошлое, до которого не добрался даже Цяньцзинь-лоу, всплыло легко и невзначай.

Речь взрослого Цзи Цзюэ отдаёт столичными оттенками Цинь: чёткие, прохладные звуки, немного аристократизма Шуанби, мягкая улыбка и неторопливость. Годы власти на Инин-фэне тоже явственно проскальзывают.

— Когда ты сказал эту фразу про поле, я вспомнил тот фильм, — подвёл черту Цзи Цзюэ. — Он нудный от первой секунды до титров, но, если бы я смотрел его с тобой, точно не уснул бы.

…И вообще вряд ли смотрел бы кино.

А если бы Ши Си и правда увлёкся фильмом, он, чтобы поддержать беседу, возможно, притворился бы спокойным, уткнулся в телефон, и писал бы бабушке одно сообщение за другим: «Спойлерни, чем всё кончится».

— Ты уводишь разговор, — сказал Ши Си. — Я спросил, не ругаешь ли ты меня.

— Не ругаю, — ответил Цзи Цзюэ. — Мне вообще кажется, что за шесть лет разлуки у тебя обо мне накопилось много заблуждений.

Он опустил взгляд и улыбнулся; глаза стали тихими, спокойными.

— После Цяньцзинь-лоу я чаще убивал людей, чем встречал их. Почти все эти шесть лет я жил либо учёбой, либо убийствами. Поэтому тебе не нужно слушать чужие версии обо мне. Лучше тебя меня не знает никто. На Инин-фэн и в Шуанби я в поля воровать не ходил, зато в Цяньцзинь-лоу ты меня таскал в бордель для того, чтобы выкрасть люму-чжу с записями.

Ши Си выругался шёпотом и всё-таки хихикнул:

— Скажешь тоже… «в бордель выкрасть люму-чжу».

Похоже, ночь и правда годится для разговоров. Он глянул на звёздную реку над полями и сказал:

— После расставания я жил в Цзигуань-чэн у Моцзя и каждый день тренировался.

— Это видно, — заметил Цзи Цзюэ.

— Видно?

— За шесть лет ты достиг четвертой ступени у Моцзя, третьей у даосов, и у Бинцзя тоже третьей. Такой скачок просто так не дается... Значит, было тяжко.

— Было, — кивнул Ши Си. — Но почему ты всё время смотришь на меня как на больного? Только потому, что я сейчас на этапе Хуасе?

Он умел быть крутым перед Фан Юйцюанем, перед людьми Шэнжэнь-сюэфу… Только перед Цзи Цзюэ ему это никак не удается.

— На этапе Хуасе ученики Моцзя обычно уходят в затвор, — сказал Цзи Цзюэ. — Один ты полез в мутную воду Юньгэ.

Он вдруг вспомнил слова Чжай Цзыюя. Тот звал его в Юньгэ, чтобы подстраховать шицзы государства Вэй. Тогда Цзи Цзюэ просто вежливо перекидывался с ним фразами и все бури Юньгэ были ему до лампочки. Цель у него была одна: Тяньцзы-чу. Поэтому он согласился лениво, без интереса. Он ни разу не воспринимал эту помолвку всерьёз. Тот нефрит-цзюэ, помолвка еще до рождения, не трогали в его душе ни одной струны. Второе условие он озвучил лишь затем, чтобы Тяньцзы-чу вышел на свет быстрее. Сын Вэй Цзян не должен никак проявлять себя.

Неожиданно шицзы Вэй оказался Ши Си.

Чжай Цзыюй звал Цзи Цзюэ в Юньгэ, чтобы усилить шицзы браком с ним и опереться на силу Цинь и школы Инь-Ян в борьбе с Жуй-ваном. Однако ещё до того, как он узнал, кто такой этот шицзы, он уже отдал Ши Си знак царского дома Цинь и знак чжу-цзя Инин-фэн.

Ему стало смешно, и он тихонько хмыкнул. Затем он поднял взгляд, серьёзно посмотрел на Ши Си и понял, что многое из задуманного перед приездом в Юньгэ придётся переписать. Он собирался перевернуть Юньгэ, однако теперь игрок добровольно выходит из партии.

— Я не смотрю на тебя как на больного. Я просто волнуюсь, и теряю способность здраво мыслить, — сказал он ясно и неторопливо. — Ши Си, ты сын ди-цзи государства Вэй. Юньгэ — твоя площадка.

http://bllate.org/book/12507/1113853