Ло Вэньяо сегодня окончательно вышел из себя.
Раздался громкий звук. Он в ярости сжал чернильницу так, что та треснула в руке, и кровь потекла меж пальцев. Его взгляд стал звериным. Он вскинул голову и уставился на толпу, разом повалившуюся на плиту.
Он смотрел на этих заносчивых аристократов, которые скатились до такого жалкого вида.
Потом он хрипло усмехнулся.
— Ха.
Смех был холодным и сиплым, и в нем стояла густая, кровавая насмешка.
Что для них такое конфуцианский Путь, Путь мудрецов?
Цзюньцзы-цзин — это всего лишь третья ступень конфуцианцев, и требуемые там шу-ли-юй-ше* никак не связаны с их аристократическими манерами, говором, изящными забавами и возвышенной внешностью.
*Шу-ли-юй-ше (书礼御射) — письмо, ритуал, колесница, лук, классический блок из шести искусств конфуцианской подготовки.
Хорош же Жуй-ван.
И хороша же эта толпа юньгэшных дурней.
Ло Вэньяо ощущал вкус крови в горле. Когда в Вэй вводили иерархию и ритуалы, разве это было только чтобы рассортировать людей по разрядам?
В год, когда он стал Святым, он смотрел с Тяньцзы-шань на море облаков над горами и достиг Чаовэнь-дао, пятой ступени. Он понимал, что человеческая природа темна, потому нужен правитель, и поэтому в столице утвердили ритуал.
Моцзя и конфуцианцы никогда не ладили, потому что Моцзя проповедует всеобщую любовь и говорит: «должности не вечны, народ не навеки низок, голодный должен быть накормлен, зябнущий — одет, уставший должен отдохнуть; люби людей, как самого себя».
Создание Цзигуань-чэн, города Механизмов, когда-то было попыткой одного цзюй-цзы в смутные времена открыть «персиковый край» без власти и без сословий, где все равны. Однако реальность доказала, что он переоценил человеческую натуру. Создание первого города Механизмов Моцзя завершился страшной резней. Пришлось признать, что в мире большинство — безвольные, безыдейные дураки. И пришлось признать, что лень, тщеславие и наглость — это именно то, что людям особенно трудно усмирять.
Нунцзя столько лет изучают все живое, почему же они до сих пор не разобрались с человеком?
Установленные в Вэй сословия, ритуал, ступени и порядок с самого начала были нужны, чтобы сдерживать народ, сдерживать чинов и сдерживать отношения между людьми. Когда каждый станет хранить должное и перестанет быть жадным, когда сердце наполнится человеколюбием, тогда уже не будет важно, разрушится ритуал или нет.
Шесть провинций и Сто Школ. Когда все это рождалось, разве не мечтали все о долгом «золотом веке»?
У Бинцзя война была ради того, чтобы не воевать. У Фацзя закон был ради того, чтобы он стал не нужен, также, как и у конфуцианцев ритуал.
Поэтому конфуцианский Путь с самого начала должен был стать «исправлением сердца».
А теперь посмотри… В глазах этих дурней из Юньгэ Путь Мудрецов превратился в черт-те что.
— Запереть их всех! — сказал Ло Вэньяо холодно и отчетливо. — Линцяо-дань, значит? Я докопаюсь до того, кто за всем этим стоит.
Старшая распорядительница Шэнжэнь-сюэфу видела все это и онемела. Ее брови сошлись на переносице. Она знала, что чем дальше, тем страшнее становилось в Шэнжэнь-сюэфу: уже лет двадцать у них не было учеников цзя-юань.
Фан Юйцюань, посторонний из Шэньнун-юань, разинул рот так, будто готов был проглотить гусиное яйцо.
На Линси-тай лился поток крови, раздавались громкие крики.
Ши Си поднял голову, задумался, и не разгадав еще даже первой загадки, он уже думал над второй: «Как вообще варят Линцяо-дань?»
Это дурное зелье не варят просто так. За всем этим действом наверняка стоит сила, давно пустившая корни в Юньгэ, связанная со двором и прикрытая на каждом шагу, так что в итоге смогло родиться такое чудище.
Обычный человек сунется в эту черную воду и на следующий день окажется трупом. Хорошо, что на этот раз расследовать все это взялся Ло Вэньяо. Если он решит проверить что-то, во всем Вэй не найдется смельчака, который встанет поперек.
Они задели Ло Вэньяо, а значит, пнули единственную железную плиту Вэй.
— Дайте мне их имена. Пусть все убираются. В Шэнжэнь-сюэфу и так полно пустышек, — сказал Ло Вэньяо. — В этом году набор не открываем. Тех, у кого Линси-ши показал дар без ошибок, сразу распределяйте в группы прошлогоднего набора.
Несколько лаоши мгновенно вспотели:
— А если новички не потянут?
Ло Вэньяо приподнял бровь и усмехнулся:
— Ваши первые три года обучения, это же те самые хвалебные побасенки и история, которые можно дома по книге почитать. Если даже это не потянут, пускай тоже катятся.
— …Да, — ответили лаоши.
Теперь им стало понятно, почему в свое время Ло Вэньяо прорывал Цзюньцзы-цзин в молчании.
Ло Вэньяо вошел на Путь в десять, достиг Чжо-юй* в двадцать, прорвал Цзюньцзы-цзин в тридцать. Он был гением, поэтому даже не взглянул на толпу тупиц у Линси-тай, бросил кисть и уже собирался уйти.
*Чжо-юй (琢玉) — вторая ступень у конфуцианцев, буквально «шлифовка нефрита».
Однако чжанши-гугу перехватила его:
— Погодите… Св… Святой, там еще не всех распределили.
— Еще кто-то? — спросил Ло Вэньяо.
Чжанши-гугу занервничала, но натянуто улыбнулась:
— Эм… в этом году у нас чаогун, Святой, вы не забыли? К каждому обряду чаогун Шэнжэнь-сюэфу выделяет несколько гостевых квот для ван-нюй из вассальных княжеств. Им тоже нужно распределение по отделениям.
Ло Вэньяо переспросил:
— Чаогун?
Потом усмехнулся и язвительно добавил:
— Жуй-ван даже посмел принять послов вассалов? Не боится, что, увидев его никчемность, они окрылятся и решат поднять знамя бунта, чтобы идти на Юньгэ?
Чжанши-гугу: «……»
Пара лаоши: «……»
«Небеса, Чжай-юаньчжан, вернитесь скорее! Кто еще в Юньгэ сможет заткнуть рот нашему святому Ло?!»
Однако это был старинный обычай, поэтому, как бы ни кипел Ло Вэньяо, он не станет лишать кого-то права на учебу. Он все-таки сел и уставился ледяным взглядом на группу из вассальных государств.
Под взглядом этого бога-карателя у всех подогнулись колени, и казалось, будто они вот-вот заплачут. Фан Юйцюань стоял рядом с Ши Си и боялся еще сильнее. Хоть он и не подлежал измерению дара, поскольку числился вольным слушателем, он лучше других понимал, что значит «Святой», поэтому просто юркнул за спину Ши Си.
Ши Си едва не прыснул от фразы Ло Вэньяо про Жуй-вана. Похоже, слухи верны: Ло Вэньяо и правда люто не переваривает регента. Однако Жуй-ван дурак, да и батюшка Ши Си не лучше… С характером Ло Вэньяо кто знает, как он смотрит на Ду Шэнцина, этого безумца. Поэтому Ши Си и не думал высовываться и раскрывать себя.
Фан Юйцюань подтолкнул его локтем в бок:
— Ши Си, твоя очередь.
Ши Си очнулся:
— О, моя?
Он стоял в конце очереди и вышел вперед. Ночной ветер принес к нему несколько лепестков персика, и они легко легли на его черные волосы. В глазах Ло Вэньяо был один раздраженный холод, а все лаоши сидели как на иголках, страшась, что у Ло-жушэна* терпение кончится и он снова взорвется.
*Жушэн (儒圣) — Святой, высший титул и ранг мастера школы.
В Шэнжэнь-сюэфу все были настороже, и, кажется, один только Вэй Чжинан сегодня был искренне рад. Узнав, что нарушитель запрета — Ло Хуайюэ, собиравшаяся сбежать с Чэн Яо, он чуть с ума не сошел от счастья, сполз с кровати, растрепал волосы и расхохотался: «Эта безумная истеричка Ло Хуайюэ наконец-то отстанет от меня!»
Вэй Чжинан годами шатался по Цяньцзинь-лоу и прочим домам, повидал немало женщин, измученных «чувствами». Ему нравились мальчики, но «спасать падших» — мерзкое хобби почти каждого мужика. Он не был исключением, и любил слушать, как бедные женщины, рыдая, рассказывают, как попали в объятия к подлецу, и, отдав все, остались ни с чем.
Истории одинаковые, женщины тоже: мягкотелые и униженные. Даже в своей беде они ругали «изменника» только на словах, а в душе все еще надеялись, что однажды у того взыграет совесть, он опомнится, вернется и станет умолять о прощении. Она для вида покапризничает, а потом не удержится и упадет ему в объятия, вся в слезах: «Вот и дождалась просвета после бури».
До встречи с Ло Хуайюэ Вэй Чжинан думал, что все эти «пленницы чувств» такие: ничтожные, слабые, жалкие, и обмануть их плюнуть раз. Любимое занятие у них тихо калечить самих себя, чтобы вызвать у подлеца жалость и чувство вины.
Все это он думал, пока не встретил Ло Хуайюэ. Эта безумная баба перевернула все его представления о женщинах. Ло Хуайюэ никогда не ранит себя. Она тоже дурочка, одержимая «чувствами», но, попав в их сети, тащит за собой в могилу толпу ни в чем не повинных людей. А потом, погубив их и не пострадав ни на волос, стоит вся красноглазая, смертельно оскорбленная и уверенная, что весь мир ее притесняет.
— Вот же тварь каких свет не видывал, — решил Вэй Чжинан. — Я ошибался: те прежние, которые страдают из-за любви и ранят только себя, это все самые мягкие и добрые «цветы-утешительницы» на свете!
Но Небеса все видят! Эту безумную чуму все-таки заперли. Вэй Чжинан ненавидел Ло Хуайюэ до дрожи в поджилках, а теперь, дождавшись развязки, бежал к Линси-тай почти вприпрыжку. Но уже на подходе, он вовремя вспомнил про свой образ щеголя, поэтому щелкнул веером, поправил шапку и вновь изобразил из себя степенного и властного.
Он как раз подошел, когда «Ляньцю Жун» вышла на проверку дара. Вэй Чжинан сперва скользнул взглядом по Фан Юйцюаню, при одном виде которого у него всегда вспыхивало желание, цокнул языком и перевел глаза на «Ляньцю Жун». Он прищурился и подумал, что она так хороша собой, что, хоть он и по мальчикам, в доме она сойдет в качестве декорации. В конце концов, любовь к красивому у него развита.
На ступенчатой площадке, кроме мрачного как бог казни Ло Вэньяо и суетливых лаоши, оставался еще только Цзи Цзюэ, который наблюдал весь этот спектакль со стороны. Похоже, это был единственный человек здесь, кто сохранял полное спокойствие. Кроме того, в суматохе Шэнжэнь-сюэфу, наконец, исчезли все приставучие взгляды, которыми его обычно облепляли.
Цзи Цзюэ перевел глаза на Ло Хуаньшэна. Представители Вэй не решились подсаживать к нему людей, однако его очень интересовала линия судьбы мальчишки, поэтому он не стал его прогонять, когда тот сел рядом.
Ло Хуаньшэн задумчиво тронул шею. Перед выходом из долины Ши Си заставил его вспомнить ту детскую жуть, когда он ощущал себя утопленником, но потом он хлопнул мальчика по спине, и, словно чудесное лекарство, мягкая сила сгладила боль и страх в теле и душе.
Танхулу у него еще не закончились. Он сидел, вгрызаясь в лакомство, и вдруг почувствовал на себе чей-то взгляд. Он повернул голову и робко увидел того самого красавчика из пещеры, который первым отобрал у него сладость. Он был так красив, что становилось жутковато.
Цзи Цзюэ мягко улыбаясь, обратился к ребенку:
— На тебе есть следы техник Ицзя, школы Лекарей. Значит, ты с ним знаком?
В каменной келье Ши Си говорил, что, если он продолжит болтать, его образ рассыплется. Но прошло шесть лет с их последней встречи, и Ши Си не знал, что что бы он ни делал сейчас, никто не посмеет назвать это странным или заподозрить его в чем-то.
— Что? — растерялся Ло Хуаньшэн.
Цзи Цзюэ кивнул на человека у Линси-ши:
— Вон с тем гэ-гэ.
Ло Хуаньшэн кивнул:
— Угу…
— Он обижал тебя? — спросил Цзи Цзюэ.
Ло Хуаньшэн подумал, нерешительно кивнул, а потом тут же покачал головой.
Цзи Цзюэ тихо усмехнулся:
— Значит, так его любишь. Даже когда обижает, не жалуешься.
Он спокойно посмотрел сверху на Ши Си. На Инин-фэн нет снегов, но холод звезд как будто пропитывает воздух, поэтому в его походке, волосах и взгляде чувствовался дальний холодок.
— Впрочем, он и правда всегда всем нравился, — сказал Цзи Цзюэ почти шепотом.
Ло Хуаньшэн побаивался этого красивого гэ-гэ. Он опустил голову и вертел в руках танхулу.
— Подними голову. Смотри туда, — сказал Цзи Цзюэ.
— А? — Ло Хуаньшэн растерялся, но перевел взгляд к Линси-ши. — На что смотреть?
Образ Цзи Цзюэ снаружи всегда был непонятным. Его мало что интересовало, поэтому и казни, и убийства он совершал ровно и без лишних эмоций. При этом, если верить слухам об Инин-фэн, в нем самом жило предельное давление и власть. Седьмой принц Цинь с даром, гремящим на шесть провинций и кровавой славой на шесть провинций. Таинственный, холодный нефритовый подвес в ухе, как и его хозяин. И все же сейчас, при луне, он сидел рядом с ребенком и спокойно разговаривал:
— Вон на того гэ-гэ.
Он вынул руку из рукава, забрал у мальчишки танхулу и, улыбнувшись, сказал ласково, даже с тенью ностальгии:
— Дальше он будет очень крут. Смотри внимательно.
«Смотри внимательно, Сюй Пинлэ. Дальше я буду очень крут». Ши Си положил ладонь на Линси-ши, и его одеяние чуть качнулось на ветру.
Он уже однажды проходил проверку дара в Цяньцзинь-лоу. Тогда он еще не знал, на что способен, и уверенности не было. Хуан-лао его высмеял, поэтому он сжал зубы и пошел доказывать, что он крут. Лето в Цяньцзинь-лоу жаркое и вязкое, и в день ежегодного поступления лоу-чжу поставил «столб дара» прямо на улице, и вокруг сразу собралась толпа.
Сюй Пинлэ к таким вещам интереса не имел. Он дремал после обеда, но Ши Си вытащил его посмотреть на это прямо под палящее солнце. Юноша в белой футболке приподнял руку и закрылся от солнечных лучей:
— И сколько ждать?
Ши Си зло грыз эскимо. На бледной коже выступили капельки пота, но он упрямо стоял в очереди:
— Не знаю. Хоть до вечера простоим.
Сюй Пинлэ усмехнулся и, не споря, сказал:
— Давай я просто признаю тебя первым гением шести провинций, и мы пойдем?
— Нет, — отрезал Ши Си.
Жара мерцала кругами. Им повезло: очередь шла быстро. Ши Си так злился на Хуан-лао, что эскимо трещало под его зубами «крак-крак», а щеки надулись колобком. Хотелось ткнуть в них пальцем.
«Я что, все еще не проснулся?» — подумал Сюй Пинлэ.
Ши Си сунул ему наполовину сгрызенное эскимо:
— Подержи.
Холодок на пальцах встретился с кожей, разогретой солнцем, и на мгновение лето стало очень осязаемым. Раздражение отступило. Он сказал заранее:
— Ши Си, если выйдет плохо, не реви.
— С чего бы мне реветь, — фыркнул Ши Си. — Ты в меня совсем не веришь, да?
Он сделал строгое лицо, изобразил холодного крутого парня и понизил голос:
— Жди. Смотри внимательно, Сюй Пинлэ. Дальше я буду очень крут.
Сюй Пинлэ не удержался и улыбнулся, но, чтобы не злить его, прикрыл уголок рта ладонью:
— Хорошо. Жду.
Он забыл, что держит палочку. Когда прикрыл рот, эскимо на лаймовом соке нечаянно коснулось щеки. Холод выбил из головы все шутки. Может, он и вправду не проснулся, а может, просто перегрелся, но это показалось ему поцелуем со вкусом лайма и мяты…
Ши Си положил ладонь на Линси-ши. В Цяньцзинь-лоу конфуцианцев нет, а сам он «учился до одеревенения», и одна мысль о прорыве первой ступени, Каймэн-цзин, уже вызывал головную боль. Поэтому к конфуцианским техникам он не притрагивался.
Он похвастал Фан Юйцюаню, что еще не проигрывал проверку дара, но насчет Линси-ши уверенности не было. Он мог обещать только одно: хуже би-юань точно не будет. И кстати, раз Ло Вэньяо уже здесь, в Шэнжэнь-сюэфу, его маска уже не нужна. Конфуцианский Святой будучи даже слепым увидит переодетого юношу.
Ладонь легла на теплый камень. Сначала Линси-ши показал возраст входа на Путь — пусто. Так же было у принцев и ди-цзи вассальных стран: они не практикуют конфуцианство, не прорывали Каймэн-цзин и поэтому имеют пустую графу.
Дальше, по идее, должен был вспыхнуть знак «у», и на этом распределение для него закончилось бы.
Однако после долгой паузы по поверхности камня побежали бледно-золотые волны. На Тяньцзы-шань поднялся длинный ветер и закрутил лунный свет вокруг Ши Си. Люди одновременно вздрогнули и нахмурились.
Волны текли тихо. Затем из глубины камня прозвенел чистый, высокий клич, похожий на голос феникса. Ветер подхватил лепестки персика и мгновенно рассыпал их в пыль.
Золото разгоралось и густело. В конце концов вокруг камня образовалась яркая золотая корона, а под пустой строкой дара проявился острый, как клинок, знак «цзя».
【甲】
Человек, который даже не прорывал Каймэн-цзин, был отнесен в цзя-юань.
http://bllate.org/book/12507/1113836
