Готовый перевод Rebirth in the Youth of the Xianzun [Transmigration into a Book] / Перерождение во времена юности сяньцзуна [Трансмиграция в книгу🔥] ПЕРЕВОД ОКОНЧЕН ПОЛНОСТЬЮ.: Футай (VI). Формирование Юаньина.

Прародитель клана Сунь выкатил глаза, и страх с яростью враз сцепились у него на лице:

— Се Ин, ты подозреваешь, что я — магическое семя?!

Он рывком поднялся с чёрной каменной плиты, ткнул пальцем себе в грудь и его голос почти сорвался на крик:

— Как я могу быть магическим семенем?! Смешно! Как я могу быть магическим семенем! Хочешь — пользуйся своей Цяньдэн-чжань, проверяй! Посмотри, так ли это!

Янь Цин на миг опешил, и вспомнил слова Тяньшу: даже Цяньдэн-чжань способна выявлять яр лишь у культиваторов уровня Дачэн. А этот старик — пик Дачэн, полшага до предела Дунсю.

Он машинально скосил взгляд на Се Шии. Се Шии на эту красивую истерику не отозвался, а взгляд его был тих, как озеро. Он чуть улыбнулся:

— Чанлао Сунь, если я решу, что ты магическое семя, мне будет не нужна Цяньдэн-чжань.

С этими словами весь гнев тайшан-чанлао Фухуа будто замерз под толщей ледяной воды. Он застыл, уставившись на Се Шии. Туман-зеркало дышало вместе с ним, покрываясь рябью от сбившегося дыхания. Холод от раны на ладони расползался по сосудам, стягивая кровь во льдистые спицы. Знакомый мороз мгновенно вернул его память в Сяоюй-дянь, в ту бесконечную, залитую кровью ночь на лестницах.

— Се Ин… — глаза у прародителя налились красным. — Ты и вправду пойдёшь до конца?

— Чего ты боишься? — спокойно спросил Се Шии.

Если бы старик знал, что такая мелочь в Цинлэ-чэне зацепит Се Ина, — да пусть бы сегодня клан Сунь вырезали подчистую, он бы и не показался.

Чего он боится?

Его, его он боится, этого безумца, которому для убийства не нужен никакой повод.

Зубы у старика застучали. Он уже втягивал воздух, чтобы что-то ответить, как вдруг за спиной прозвенел мягкий, ясный смех:

— Сяньцзун Дувэй.

Голос — тёплый, светлый, как ветерок по щеке.

Тут же мутная гладь зеркала успокоилась, засияла чисто. Главный зал пика Цинцан залило светом, и он вспыхнул на белой жемчужной шпильке в чёрных волосах гостьи. Голос, хотя и шёл из Цзицзинь-чжоу, звучал будто у самого уха: и улыбка, и вздох слышались в нем:

— Столько лет не виделись. И первая вещь после выхода из затвора — убийство?

Прародитель клана Сунь вздрогнул, обернулся, зрачки расширились, и он рухнул на колени:

— Приветствую цзунчжу.

Глава секты Фухуа. Цзин Жуюй.

Она выглядела все так же, как в памяти Цзысяо: ни возраст, ни лицо будто совсем не изменились. Длинное лазурное платье с белой оторочкой, чёрные волосы убраны низко, улыбка на алых губах. Она культиватор Хуашэнь, а значит, для неё пространство не помеха.

В тот миг, как она явилась, зеркало стало ещё яснее, а вот передний двор клана Сунь затянуло густым туманом. Все тут же заблудились в белой мгле. Все, кроме двоих: Янь Цина и Се Шии.

Ногти у Цзин Жуюй, как всегда, покрывал яркий кармин, при этом весь её облик был прозрачным и чистым: белая кожа, гладкие как шёлк волосы, небесно-лазурное платье. Она была безупречной... Глаза улыбнулись, в них будто поселилась бесконечная мягкость.

— Сяньцзун Дувэй, как поживаешь?

Се Шии посмотрел на неё так же, как когда-то в Циньфэн-лин: холодно и оценивающе.

Цзин Жуюй привыкла к таким вот схваткам. Отвела взгляд, улыбнулась, и перевела его на Янь Цина:

— Этот юный дао-ю мне незнаком, — в ее голосе звучал искрящийся интерес. — За сто лет я ни разу не видела, чтобы рядом с Дувэем кто-то был.

Янь Цин ещё не успел открыть рот, как Се Шии уже усмехнулся, и голос у него стал, как тонкий лёд:

— Цзин Жуюй, это не твой вопрос. Совет: закрой рот.

Улыбка на миг закаменела, в глазах на мгновение вспыхнула и погасла звериная ненависть. Она прикрыла лицо рукавом, и снова засияла, грациозная и безмятежная:

— Ладно, не будем о юном дао-ю. Поговорим о Цанцине.

Цанцин — дао-имя прародителя клана Сунь.

Цзин Жуюй сказала мягко:

— Дувэй, ты считаешь, что Цанцин магическое семя?

Она на век старше Се Шии, потому, называя его «Дувэй», всегда чуть приглушает голос. Выходит почти ласково.

Се Шии промолчал.

Цзин Жуюй спокойно продолжила:

— Девять Великих Сект считают своим долгом истреблять мо. Если Цанцин действительно магическое семя, я не стану его покрывать. Но он тайшан-чанлао нашей секты, положение высокое, учеников — тьма. К тому же ты судишь через водяное зеркало и можешь ошибиться. Как насчёт того, чтобы как-нибудь заглянуть к нам в Фухуа и лично взглянуть? Если увидишь собственными глазами и всё равно сочтёшь его магическим семенем, мы не станем утруждать Союз Бессмертных: я сама наведу порядок в доме. Подойдёт?

Выслушав, Се Шии лениво бросил:

— Цзин Жуюй, если ты так хочешь меня видеть, приходи прямо в Сяоюй-дянь.

Ровная маска на её лице дала трещину, улыбка стала холодной.

— Инь Ле кое-что тебе сказал, да?

Се Шии не желал при Янь Цине разводить разговоры с ней; уголки губ чуть приподнялись в почти-улыбке, а в глазах как всегда трескался тонкий лёд. Голос был едва слышен:

— Я провёл в затворе сто лет. Можете пока погадать, чем я был занят.

Прозвучало это легко… и насквозь издевательски.

Цзин Жуюй стояла у зеркала без всякого выражения на лице. Жемчужные шпильки холодно звенели, лазурное платье шевелилось без ветра.

Се Шии в этот раз спустился с гор лишь ради одного — увидеть, как Янь Цин формирует Юаньин. После того, как он потратил столько времени на проблемы клана Сунь, его терпение окончательно истаяло: ни с Цзин Жуюй, ни с прародителем Сунь ему разговаривать больше не хотелось.

Последние слова его были ясные и спокойные:

— Гадай не спеша.

Он повернулся, нашёл взглядом Янь Цина и вытянул из рукава руку, перехватив его запястье. Этой самой рукой Янь Цин недавно брал кровь у Сунь Яогуана, и на конце Нитей Души всё ещё блестела влажная краснота.

— Насмотрелся? — спросил Се Шии.

Янь Цин как раз разглядывал родинку на кончике носа у Цзин Жуюй; услышав вопрос он мигом очнулся, встретился с ним взглядом, откашлялся:

— Насмотрелся.

Се Шии опустил глаза:

— Тогда возвращаемся.

— А? — не понял Янь Цин.

— Ты что, сам не чувствуешь, что у тебя с даньтянем? — приподняв бровь спросил Се Шии.

— …Что? — выдал Янь Цин.

Массив, который накинул прародитель Сунь, для Се Шии не помеха. Трагедия, принесённая магическим семенем, для него тоже всего лишь фарс. С той самой секунды, как он вмешался, он, кажется, уже решил, что надо поскорей прикрыть эту лавочку, и увести Янь Цина.

Золотое Ядро выдерживает телепорт, сотворённый культиватором уровня Хуашэнь. Ледяная мечная вспышка разрезала туман, узор вспыхнул, и они вдвоём исчезли.

— Г-госпожа… цзунчжу… — чанлао Цанцин только теперь очнулся: как после кошмара, весь в холодном поту, он сипло заговорил.

Цзин Жуюй молчала долго; улыбка сошла с ее лица, как будто ее там и не было. Она спокойно смотрела туда, где они пропали.

Передаточный массив, что оставил Се Ин, был опутан запретам, и сейчас она не могла его «прочесть».

Не видела ни нынешней ступени Се Ина, ни его Дао. Его Уцин-дао было разбито в прах, его культивация была в руинах… и всего за сто лет снова вершина Хуашэнь?

Ну да. Это же Се Ин.

Цзин Жуюй вскинула подбородок; казалось, в крови что-то вскрикнуло и било по душе, подталкивая к безумию. Кровь пошла вспять, и она медленно, глоток за глотком, проглотила этот всплеск.

Она странно улыбнулась и шагнула вперёд. Зеркало пошло рябью, расширилось, и вдруг стало проходом.

Величественная цзунчжу секты Фухуа ступила на этот двор. С её приходом густой туман развеялся до последнего клочка. Передний двор клана Сунь представлял собой сейчас сплошную разруху:

зелёные бамбуковые листья, грязные куски мяса, слёзы, кровь, глаза… а вокруг кто ошарашенно стоит, кто ползёт, кто на коленях.

Кипящее людское месиво.

— Цзунчжу! — Сунь Цзюньхао повалился на колени.

Ученики секты Ванцин стояли как в прострации, головы были пустыми, как свистульки после всего увиденного. Смертные, что еще оставались в сознании, глядели на женщину с суеверным ужасом.

Цзин Жуюй скользнула, никого не удостоив словом, и остановилась, глядя на Чжан Муши.

После смерти Сунь Яогуана ненависть у Чжан Муши схлынула; последняя нить, на которой держалась её жизнь, — ненависть —  лопнула. В глазах стояли слёзы и тихая улыбка облегчения, освобождения, и как будто последний проблеск света.

Она стояла на коленях, волосы спутаны и распущены. Свадебное платье пропиталось кровью, её собственной и мужа. Итогом «Золотого ветра и нефритовой росы» — ее лучших лет — было это жалкое зрелище. До завтра ей не дожить, зато, наконец, можно умереть спокойно.

Цзин Жуюй опустила ресницы, всмотрелась в неё, затем на кончике пальца зажгла молочно-белый свет и ввела его Чжан Муши меж бровей. Культиватор уровня Хуашэнь может брать память у смертных. Цена за это —  смерть сразу после извлечения.

Цзин Жуюй всегда делала, как хотела; жизнь или смерть Чжан Муши её не интересовали.

На миг вся жизнь девушки завертелась перед ее глазами, как в калейдоскопе.

…смерть родной матери и двое сирот — она и младшая сестра.

…задний двор Чжан-сы, клейкая грязь интриг и мелких подлостей.

…пелёнки ушли в прошлое, и ребёнок вдруг вытянулся во взрослую барышню.

…горная обитель в цвету, сестрёнка держит её за руку и, задрав голову, смеясь, читает стихи.

…кровавый ночной угар, безумная ненависть, и в цветастом свадебном паланкине пальцы, сжимающие ножницы.

…и наконец, у Цзяньцзинь-сы — дрожащие пальцы, аккуратно, кость за костью, раскладывающие останки родной души.

— Ради крови родной ты и родилась, — шепнуло в памяти.

— Стоило это того? — тихо спросила Цзин Жуюй.

Она наклонилась. У неё глаза миндалевидные, тёмные, глубокие; улыбнётся — и будто вода дрогнет:

— Тебя зовут Чжан Муши?

Стоило женщине приблизиться, как Чжан Муши сдавило грудь. Это был животный страх, без примесей.

— Сестринская привязанность у вас, вижу, крепкая, — произнесла Цзин Жуюй.

Пауза. Улыбнулась уголком губ:

— О, у меня тоже есть цзе-цзе*. Она тоже умела заботиться обо мне.

* Цзе-цзе (姐姐) — старшая сестра; уважительное или ласковое обращение девушки к женщине постарше, чаще всего между близкими подругами. Может использоваться не только в буквальном значении, но и для выражения привязанности, восхищения или подражания.

На её ладонь упал зелёный бамбуковый лист.

Словно вспомнив что-то, она заговорила так, чтобы слышали это только они двое:

— Мы с ней близнецы. Одна внешность, один дом, всё один в один. А такое, знаешь ли, всегда просят сравнить. Она появилась на свет на миг раньше, но и одной секунды оказалось достаточно, чтобы всё разошлось на небо и землю. Маленькими мы были особенно близки. Но в секте Фухуа быть близнецами — это как первородный грех.

Листик хрустнул где-то у подола. Взгляд у Цзин Жуюй на миг затуманился, но она сдержала себя и улыбнулась:

— Неудача… а может, и удача — в павильоне Сюаньцзи вспыхнул пожар. И этот пожар как будто сжёг какую-то стену между нами.

Пожар в Сюаньцзи… о нём долго еще шептались, вслух обходя стороной. Догадок была тьма. Все были уверены: огонь связан с Цзин Жуюй, но никто не смел сказать это вслух. А на деле все они ошибались. В её кроваво-расчётливой жизни только в этот пожаре она была по-настоящему невиновна. Вот такая вот насмешка судьбы…

— Чжан Муши, ты всё ещё ненавидишь? — спросила Цзин Жуюй.

Чжан Муши уже не могла ответить.

— Давай я отомщу за тебя, — мягко сказала Цзин Жуюй.

Под её ступнями вспухло алое сияние Хуашэнь — жар, как от горна. Люди завизжали. Служанки и слуги клана Сунь рванули кто куда. Сунь Цзюньхао и ученики секты Ванцин, оторопев на миг, поняли, что здесь оставаться нельзя, и, не тратя времени, торопливо исчезли.

Остались только трое: фужэнь Сунь, обмякшая над телом сына; лаотайтай, тоже без чувств; и цзянчжу клана — выжженный изнутри мужчина, которого все новые и новые беды опустошили окончательно. Они узнали правду много лет назад, и молча спрятали её…

Жар от духовной силы поднял в воздух тысячи фонарей, и они поплыли к усадьбе Сунь. Праздничные конфетти и петарды с улиц взметнуло в небо, всё снова стало весело, будто и правда свадьба. Жители Цинлэ-чэна заперлись, и, прижавшись к щелям, смотрели в ужасе, как море огней катит к дому Сунь.

В тот миг, когда огонь в усадьбе занялся, — бух! — все фонари одновременно рухнули в пламя. Загудел чудовищный пожар, сметая всё на пути. Языки огня лизнули свадебное платье и залили лицо Чжан Муши красным, словно предсмертный отсвет.

Она тупо смотрела на женщину перед собой, а Цзин Жуюй смотрела на неё в ответ и улыбалась:

— Я помогла тебе отомстить. Теперь можешь больше не ненавидеть. Да и без моей помощи ты уже почти сошла с ума, верно?

Чжан Муши молчала, её трясло. Пекло ли нутро от голода или от огня — уже было не различить…

Цзин Жуюй, стоя посреди пламени, подняла голову к воротам Сунь.

Смотрела, как с треском летят раскалённые черепицы.

Как с грохотом валится балка вместе с дощатым щитом над входом.

Свет слишком ярок, жар слишком высок, фонари слишком красны — и ей на секунду показалось, что она снова в павильоне Сюаньцзи. Вокруг только Пламя Чи-линь — небо завешено огнём, отступать некуда.

Цзин Жучэнь искала её. В дыму, надрывая голос, звала по имени. Вот ведь ирония судьбы: она ненавидела Цзин Жучэнь до одури, ревновала до помутнения, но старшая сестра всегда была к ней добра. «Будущая глава Фухуа, мягкая, благородная» — не зря про нее так говорили.

— Цзе-цзе… — в тот раз она и правда испугалась.

Пламя Чи-линь — древний огонь, в нём можно сгореть заживо. Она вжалась в угол, обняла себя за плечи, и все расчёты, ревность, амбиции вдруг слетели: осталось бледное лицо и слёзы страха в глазах.

Под давлением древнего огня нельзя было ни применить технику, ни поднять силу. Она в тот момент была просто хрупкой, маленькой девушкой. И в самый пик огня вдруг среди золы показалось белое платье… это, шатаясь, бежала её сестра, ища спасения.

— Жуюй! Держись за меня! — заколки у Цзин Жучэнь разлетелись, в голосе отчаянная тревога, в глазах красные прожилки. Она тянула руку сквозь огонь.

Слёзы хлынули сами собой; она рванулась:

— Цзе-цзе!

В ту пору у Цзин Жучэнь был уровень Дунсю, и ей было намного лучше видно путь. Она крепко держала младшую, и осторожно, шаг за шагом вела к выходу. Пожар в павильоне Сюаньцзи вспыхнул внезапно и яростно, остальные просто не успели ничего предпринять.

Они шли рука об руку, а вокруг них клубился огненный ад. Старые стены исчезли, будто их и не было; всё словно вернулось к первородной мгле, когда двое близнецов делили одну утробу.

К счастью, было страшно, но обошлось: с ожогами, с ссадинами, но обе дошли до входа в Сюаньцзи.

Главный зал на вершине секты Фухуа блистал человеческой роскошью: черепица из люли*, обрамления из нефрита. Она до сих пор помнит надпись на белой табличке у двери и стеклянную бусину над ней, сияющую, как звезда… как глаза сестры.

* Люли (琉璃) — древнекитайское «цветное стекло»: в архитектуре — глазурованные изразцы/черепица; в художественных текстах и сянься — стеклоподобный, переливчатый материал (твёрдый как камень, блестит как стекло).

Цзин Жучэнь оглянулась, радостно сказала:

— Жуюй, мы спасены!

***

Грохот. Усадьба Сунь догорала, рушась в огне.

Цзин Жуюй вынырнула из памяти. Лицо её было не прочесть. Она развернулась и молча ушла.

***

Когда Янь Цин вернулся на Юцин-фэн, он, наконец понял, что имел в виду Се Шии. Стоило взглянуть внутрь себя, и стало ясно: даньтянь распёрло духовной силой до краёв, вот-вот перельётся. Энергия густая, тяжёлая, клубится у Цзиньданя.

Всё было готово к формированию Юаньина.

Вероятно, сказались Нити Души: хоть он и не задействовал их в истинном назначении, но, взяв кровь у Сунь Яогуана и запачкавшись дыханием мо, он всё-таки получил некий толчок.

В мире культивации Юаньин это водораздел. Дальше каждый шаг как через пропасть, как в небо по отвесной стене. Порой даже переход с начальной ступени Юаньина на среднюю занимает у знаменитых гениев столетия.

Но для Янь Цина сформировать Юаньин оказалось почти также просто, как выпить воды.

— Се Шии, а когда я начну формировать Юаньин — что-нибудь… случится? — он моргнул любопытно.

Не удивительно: перерождённый с уровнем Хуашэнь редко задумывается о такой «мелочи», как Юаньин.

Се Шии ничего не ответил. Взойдя на Юцин-фэн, он опустил один за другим несколько пластов формаций. Поднялся вихрь из лепестков сливы, и пошёл снег, иней заплясал в воздухе. Он повёл Янь Цина к самому центру Мэйлина, к Ханьчи.

— Снимай одежду. В воду, — сказал Се Шии.

http://bllate.org/book/12505/1113680