Готовый перевод Rebirth in the Youth of the Xianzun [Transmigration into a Book] / Перерождение во времена юности сяньцзуна [Трансмиграция в книгу🔥] ПЕРЕВОД ОКОНЧЕН ПОЛНОСТЬЮ.: Футай (V). Болезнь.

Что такое мо?

Се Шии отвечает: «зло». Янь Цин не знает, что заставило его так сказать, но для него самого, как и для многих, яр, как проявление мо, это человеческая, неизлечимая болезнь, это конкретная «опухоль» в море сознания, которая растёт, пока однажды не откроет глаза и не оскалит клыки.

Это проклятие древнего демона-прародителя, витающее в воздухе, и заражающее всех без разбора. Никто не может быть уверен, что он сам не магическое семя, и что рядом люди тоже здоровы.

Клан Цинь утверждает, что, перелопатив древние фолианты, нашёл искореняющую яр технику. Однако по сей день Четыреста восемьдесят храмов не спешат показывать её миру.

С тех пор как Янь Цин родился заново, он многое узнал о Верхних Небесах: магическое семя, Союз Бессмертных, Девять Великих Сект и Три Древних Клана… Но лишь эта вылазка из учебного корпуса Футай впервые дала почувствовать, в чём корень их взаимных противоречий.

Если бы вместо Миньцзэ сюда пришли люди Союза, этот ребёнок умер бы в ту же секунду, как Хэйи-шу покраснел от крови. А то и раньше… стоило Чжан Муши, рискуя жизнью, назвать его магическим семенем, Союз уже перерезал бы ему горло. Никаких «но», никаких «давайте обсудим» — ни времени, ни права голоса клану Сунь.

Право жизни и смерти без оговорок.

Перекидывая в пальцах Нити Души, Янь Цин переводил взгляд с лаотайтай на Чжан Муши, с Лю Цзиньюнь на Сунь Яогуана, и молча думал. В прошлой жизни он жил среди злодеев: убить значит убить, без всех этих узлов из чувств. Теперь он понимал, почему Се Шии к истории Цинлэ-чэна остаётся холоден: возможно, и сам конфликт Чжан Муши с кланом Сунь для него и не конфликт вовсе, а так… недоразумение.

Выслушав Сунь Цзюньхао, Янь Цин усмехнулся. Как уверенно тот помянул Четыреста восемьдесят храмов и даже прикрылся кланом Цинь, да ещё при Се Шии… Смельчак.

— Мама… мне страшно… ма… — Сунь Яогуан захлёбывался слезами. Болезнь не отпускала, дух расшатался; на детском лице растерянность и беспомощность. Он вцепился пальцами в материнский рукав так, что побелели фаланги.

Сунь Цзюньхао отвёл взгляд, у него не хватило духу смотреть на них:

— Дао-ю Минь, Сунь Хэби уже съеден Чжан-гунлян. Долг нашёл голову, и в деле Цзяньцзинь-сы пора ставить точку. Что до дела Яогуана… полагаю, лучше передать его на рассмотрение клана Цинь.

Убивать ли магическое семя, которое ещё не творило зла? Решение не для Миньцзэ, новичка в спуске с гор. Никто не ожидал, что первое задание разом упрётся и в секту Фухуа, и в клан Цинь, и в Четыреста восемьдесят храмов.

— Я… хорошо… я тогда… — забормотал Миньцзэ.

— Минуточку, — перебил Янь Цин.

У Сунь Цзюньхао мгновенно вытянулось лицо; он вцепился взглядом в юношу, который пугал его куда сильнее прочих.

— Дао-ю Сунь, у меня остался вопрос, — мягко улыбнулся Янь Цин. — Хочу услышать ответ от фужэнь и лаотайтай.

Губы Сунь Цзюньхао дрогнули:

— Спрашивай.

— Если много лет назад прародитель клана Сунь уже проверял Яогуана Хэйи-шу, то при каких обстоятельствах это происходило? — ровно произнёс Янь Цин.

Все на миг опешили. И верно: если Яогуан — магическое семя, если Сунь Хэби — магическое семя, почему же тайшан-чанлао секты Фухуа тогда промолчал?

— В мире культивации покровительство магическому семени это тяжкое преступление, — продолжил Янь Цин. — И ещё: зачем отдавать мальчика в Четыреста восемьдесят храмов?

И еще он как бы между прочим добавил:

— Эти храмы находятся в Цзицзинь-чжоу, а дело происходит в Наньцзэ-чжоу. Разве мы не должны передать его Союзу Бессмертных?

— Союзу?! — Сунь Цзюньхао вытращил глаза, страх хлынул наружу рекой, но он быстро взял себя в руки и зло бросил: — Дао-ю шутит? Яогуан всего лишь смертный. Какой Союз! Союз выходит только ради погибелей мира, тех, кто города истребляет и страны рушит!

— Если я говорю, что можно передать Союзу, значит можно, — спокойно ответил Янь Цин.

Зрачки Сунь Цзюньхао сузились; он с хрустом сжал зубы. Меж пальцев вспыхнуло ещё одно фэйюй, и рвануло в сторону секты Фухуа. Он метнул на Янь Цина яростный взгляд:

— Не пытайтесь пугать меня Союзом. Сомневаетесь в прошлом, так давайте спросим моего шизуна.

— Прекрасно, — улыбнулся Янь Цин. — Спросим.

Миньцзэ опешил, ухватил его за рукав:

— Янь-дао-ю… — Даже он, простодушный, теперь понимал, как тащит своих прародитель из Фухуа: связываться с тайшан-чанлао Девяти Великих — не их масштаб.

Янь Цин успокоил его короткой улыбкой:

— Не бойся. Мне просто любопытно.

Ему действительно было любопытно: неужто секта Фухуа и правда держит на него зуб? С людьми других сект Янь Цин ещё не сталкивался, зато с Фухуа уже «познакомился» сверху донизу. Он и перед Цзин Жуюй не стушевался, так что уж там какой-то тайшан-чанлао.

Миньцзэ прикусил губу, и всё же попытался его остановить:

— Янь-дао-ю, ты…

Договорить он не успел: со стороны Наньцзэ-чжоу, налетая валом, рванула бирюзовая мечная воля.

Крыши вздыбились, черепица с грохотом посыпалась… в этой волне кипели ярость и жажда крови, будто она готова была одним махом снести головы всем ученикам секты Ванцин.

— Осторожно! В сторону!

Янь Цин тоже хотел отойти, но вдруг понял: обломки к нему не приближаются. На невидимой границе их крошил до пыли ледяной свет. Вокруг него стояла невидимая защитная формация и к нему не могла пробиться даже мечная воля культиватора на вершине Хуашэнь.

Он опешил. Похоже, для Се Шии его создание Юаньин и правда важно. Почему? Что, собственно, случится, когда он достигнет Юаньин?

Думать было некогда: небо треснуло от гнева.

— Вы что, нарочно идете против клана Сунь?!

Люди в панике метались; лица сводило болью, шэньши бурлил, дыхание перехватывало. Под яростью сильнейшего уровня Дачэн даже осыпавшаяся черепица и сорванные листья сметало, накрывая весь двор.

Не трогало это, кажется, лишь двоих: Се Шии и Янь Цина.

Как тайшан-чанлао Фухуа, прародитель клана Сунь сам, конечно, не явился. Вместо него с фэйюй через горы и реки пришло водяное туман-зеркало. Бледно-зеленоватый туман расплескался, и в зеркале возник главный зал пика Цинцан секты Фухуа.

В величественном зале, скрестив ноги, сидел седой старик в синевато-голубой мантии и белыми летящими перьями по краю. Он опустил руки на колени, медленно распахнул глаза, и взгляд, острый как клинок, пересёк пространство, упёршись в Янь Цина.

В мире культивации стадии Ляньци, Чжуцзи, Цзиньдань, Юаньин и Дачэн зовут «послеприобретёнными». Лишь открыв Предел Дунсю и обрётя силу рвать пустоту, по-настоящему меняешься; за Дунсю следует Хуашэнь, стадия, самая близкая к Божественной. Такие умеют менять пространство. И хотя этот старик ещё не переступил Дунсю, смолоть чужую шэньши на расстоянии для него пара пустяков.

— Как секта Ванцин умудрилась вырастить такое стадо нерешительных бездарей! — пророкотал прародитель клана Сунь. — Сегодня я за ваших шифу проведу вам урок!

Он намеревался «убить курицу и припугнуть обезьян»: вскинул ладонь, сжал пальцы, и явно собрался поднять Янь Цина за горло.

Но не вышло. Из зеркала вытянулась исполинская рука, слепленная из тумана, и, не успев коснуться цели, она была перерублена максимально чисто отточенной мечной силой. Руку смело без шанса на сопротивление.

Лицо прародителя побелело; он отдёрнул руку назад. На ладони, там, где никто не видел, раскрылась ледяная, синяя рана до кости.

…Хуашэнь.

Дыхание сбилось, взгляд потяжелел. Он снова всмотрелся в Янь Цина: не зная, кто за ним стоит и какие у них отношения, он всё же проглотил гнев.

— Это ты хотел меня видеть?

— Я, — улыбнулся Янь Цин. В его прошлой жизни за подобное на чьей-то руке уже горела бы лампа Алого Лотоса.

Он не стал растекаться мыслью по древу:

— У меня три вопроса. Первый: каков был результат, когда вы много лет назад проверяли Хэйи-шу Сунь Хэби и Сунь Яогуана на яр? Второй: если они оказались магическим семенем, почему вы не сообщили в секту?

Третий: если нет, то что это за жемчужина, о которой толковал Сунь Хэби, будто она подавляет мо?

Сказал — и мягко кивнул:

— Прошу, чанлао.

Такого вызова прародитель ещё не получал. Он взвился, взметнул рукав, и порыв, хоть и не мог ранить Янь Цина, смёл весь передний двор: люди закричали, попадали на колени, дрожа.

— Что за статус у тебя, что ты смеешь меня допрашивать?! — рявкнул старик.

Янь Цин на миг задумался, хлопнул своими красивыми ресницами и улыбнулся:

— Статус справедливого и добродетельного ученика секты Ванцин. Достаточно, чанлао?

Именно эту роль он и хотел прожить в своей вылазке. Иллюзий насчёт Верхних Небес у него нет; «фильтр» у него только на всё, что касается Се Шии. Девять Великих делят Наньцзэ-чжоу, мысли тёмные, борьба за власть — какая уж тут тишь да гладь...

Тайшан-чанлао клана Сунь холодно бросил:

— Делами клана Сунь займусь я сам. Без ваших вмешательств и расспросов.

— Как именно? — лениво поинтересовался Янь Цин. — Отправите это семя в Четыреста восемьдесят храмов?

При этих словах лицо старика заметно похолодело:

— Четыреста восемьдесят храмов — владения клана Цинь в Цзицзинь-чжоу! И уж точно не тебе, сопляку, их подвергать сомнению!

— Я против.

Раздался резкий, надтреснутый голос  Чжан Муши.

Ей уже почти всё равно, ей нечего бояться. Гнев догорал, пожирая остатки рассудка; в горле стояла холодная, как сталь, кровь. С глазами, налитыми красным, она доползла до Янь Цина и сорвалась на крик:

— Сяньчан! Я не согласна! Мне нужна кровь за кровь от Сунь Яогуана! Он — магическое семя! В тот день… он… он мне улыбался. Он в тот день улыбался мне!

Она протянула руку и ухватилась за край его рукава. Янь Цин, чтобы ее не задело защитной формацией, молча отступил на шаг.

Она растерянно опустила пальцы, потом подняла голову и пустыми, омертвевшими глазами уставилась на юношу перед собой — на того единственного, кто не стал молчать, посмеиваться, прикидывать выгоду или разводить руками, а встал на её сторону.

Слёзы дрожали на ресницах. Голос стал тихим:

— Сяньчан, в ту ночь в Цзяньцзинь-сы Сунь Яогуан улыбался мне. Он не невиновен. Его не заставляли. Он сидел на теле моей сестрёнки, облизывал пальцы и улыбался… Как он может быть невиновен?!

По другую сторону дворика самого Яогуана, словно от одного слова «Цзяньцзинь-сы», снова захлестнул кошмар и он завыл:

— Мама! Спаси! Мама, спаси меня! Спаси!

Фужэнь Сунь тоже не выдержала и медленно опустилась на колени, разбитым голосом прошептав:

— Чжан-гунлян, прошу вас… пощадите Яогуана, прошу… — Она билась лбом об камень, пока не выступила кровь. — Ему всего семь. Как он мог убить вашу сестру? Ему всего семь, его жизнь только начинается! В тот день вы были не в себе, вы точно ошиблись. Он, вернувшись из храма, три дня ничего не ел, его рвало, он не мог проглотить ни крошки… Прошу, поставьте себя на моё место: а если бы магическим семенем оказалась ваша сестра?..

Слова путались, она уже почти бредила, а потом вдруг горько, надсадно рассмеялась:

— Он ведь ничего не сделал, с детства жила в любви, был простодушным, боялся крови, боялся боли… И что, только из-за врождённого яра его нужно убить?! С какой стати? С какой стати…

Она плакала всё громче, с надрывом, будто кровью вместо слез. Чжан Муши безмолвно смотрела, как та падает ниц, как разбивает лоб, и тоже молчала.

Прародитель Сунь скользнул по обеим женщинам презрительным взглядом и усмехнулся:

— Видишь? Это и есть твоя «справедливость и добродетель»?

— Вижу, — опустив ресницы, тихо улыбнулся Янь Цин, перебирая красную нить пальцами.

Он шагнул вперёд. Его волосы разметал ветер, полы одежды волочились по земле, на которой смешались кровь и слёзы. Он остановился прямо перед Сунь Яогуаном.

Мальчик остолбенел. Инстинктивно он разжал пальцы, выпустил материнский рукав, и отступил, съёжившись.

Янь Цин чуть наклонился, и его чёрные волосы скользнули к щеке, персиковые глаза мягко прищурились; губы, как водится, тронула улыбка. Когда он убирал привычное лукавство с лица и становился серьёзен, в нём появлялось тягучее, обволакивающее очарование.

Красная нить тянулась за ним по камню. Он задумчиво оглядел Яогуана и почти ласково сказал:

— Малыш… тебе никто не говорил? Есть людей — плохая привычка.

Он сочувственно вздохнул:

— И её не спрячешь. Особенно от меня.

В ту же секунду красная нить обвила горло Яогуана.

— Что ты творишь?! — взревел прародитель.

— Яогуан! — крикнула лаотайтай.

— Немедленно остановись! — гаркнул тайшан-чанлао.

Лицо мальчика ушло в синий, затем в лиловый, дыхание сбилось, а в глазах стоял чистый ужас.

Красный отблеск в глазах Янь Цина погас. Он тут же ослабил нить и, спокойно наматывая её виток за витком на запястье, произнёс:

— Ладно, малыш. Давай посмотрим, правда ли ты трое суток постился.

Сунь Яогуан вдруг схватился за живот, присел, и его вырвало. На каменные плиты выплеснулось красное, белое, жёлтое мясо.

Его снова скрутило — ещё один тяжёлый спазм…

И вдруг по камню, подпрыгивая, покатилось человеческое глазное яблоко.

Слуги клана Сунь такого зрелища не видывали. Они побелели и все разом завизжали. Глазное яблоко докатилось до ног лаотайтай. Та, не издав ни звука, кинулись его подхватывать… и наглухо отключилась.

Ветер прошёл по двору, как по пустому миру.

Лю Цзиньюнь застыла на месте, из ее глаз без конца бежали слезы.

Сунь Яогуана всё ещё рвало: уже и жёлчью, и кровью, будто его наизнанку выворачивало.

Чжан Муши глядела на это и вдруг тихо рассмеялась. Ее то бросало в холод, то кидало в жар.

— Забавный вы народ, — негромко сказал Янь Цин. — Как только Чжан-гунлян съела Сунь Хэби, у вас на языке было одно слово «магическое семя», вы сделали бы все, лишь бы растерзать её в клочья. «Мо надо истреблять» и все такое. А как ваш мальчик оказался магическим семенем — сразу «яр с особой подоплёкой», «он не заслужил смерти», «никто не рождается злодеем».

Он прищурился:

— Так что же такое мо? Хотите, я вытащу его из этой головки и покажу вам?

Никто не ответил.

В Цинлэ-чэн шёл Праздник плавучих фонарей, и на каждом доме висели фонари. К тому же у клана Сунь была свадьба, и от начала до конца улицы была рассыпана цветная бумага и красный сахар. Теперь ветер гонял эту мишуру по переулкам, и она шуршала, как тянущееся, безнадёжное всхлипывание в свадебном паланкине.

Казалось, истина всплыла, пыль улеглась, и вот-вот всё закончится.

И тут тайшан-чанлао секты Фухуа грохнул по чёрной каменной плите. В один миг над всем двором поднялся сине-зелёный массив, накрыв усадьбу Сунь и заперев всех внутри.

Раздался ледяной голос прародителя:

— Даже так, я не отдам судьбу моего потомка на вашу расправу. Я позову клан Цинь. Они придут, взвесят грехи Сунь Яогуана, и решат его участь. До того часа никто отсюда не уйдёт.

Маска вежливости слетела, а на лице проступила хищная, до крайности отвратительная злоба. Он зыркнул на Янь Цина и процедил по слогу:

— Ты ещё не дорос, чтобы убивать людей моего клана!

Он не успел договорить.

— Яогуан! — сорвался на крик голос Лю Цзиньюнь.

Очевидно, этот массив истощил последнюю каплю терпения у Се Шии. В ту же секунду вся бамбуковая роща во дворе начала трескаться. Тысячи тонких зелёных листьев взлетели и, не замечая чужого давления, рванули сквозь воздух, неся в себе бездну мечной воли. Листы вошли в горло Сунь Яогуану и дальше, пронзая руки, ноги, тело.

Мальчик жалобно захрипел, выгнулся от боли. В глазах на миг вспыхнул зелёный отсвет, но тут же оба зрачка прошили летящие листья.

Тысяча листьев прошла насквозь, без шанса на спасение. На детском, нежном лице застыла злая, черная ненависть. Он медленно осел на камень и умер с приподнятыми веками.

Крик фужэнь оборвался в горле. Всё случилось так стремительно, что люди онемели от ужаса.

Се Шии шёл, и под его шагом мерцал холодный серебряный отсвет; полы мантии скользнули над лужами крови. Голос был лёгким, как падающий снег:

— Ну а мне права хватает?

В одну секунду все ухмылки и звериные гримасы на лице прародителя застыли. Во дворе головы медленно поднимались вверх. Они смотрели, как тот самый юноша, что всё время стоял в тени, равнодушно наблюдая, выходит в самый центр.

На простой одежде ни пылинки; прошёл сквозь столько чужих жизней, смертей и страстей, но взгляд его не задержался ни на крови, ни на слезах, будто всё это просто пыль мирская. Лишь поравнявшись с Янь Цином, он опустил глаза на Нити Души у него на пальцах и невзначай спросил:

— Как идёт повышение уровня?

— …Нормально, — Янь Цин спрятал руки в рукава и улыбнулся. — Урожай богатый.

Се Шии чуть усмехнулся.

А прародитель клана Сунь, сидя в зале секты Фухуа по ту сторону туман-зеркала, превратился в каменную статую. На ладони, казалось, разошлась ледяно-синяя рана от меча и холод прострелил кости и жилы. Кровь пошла вспять, ударила в глаза и уши. Он дрожащим голосом выговорил по слогу:

— …Се Ин.

Будто очнулся в мёртвом, промороженном кошмаре. В стариковском взгляде прародителя клана Сунь медленно проступил кровавый отсвет; зубы так и скрежетнули.

Се Ин… как он может быть здесь? Он же должен быть в затворе! Должен сидеть в Сяоюй-дянь, при свете тысяч дворцовых ламп, за тысячью занавесей, на бесконечной ледяной лестнице в тени! Как он может быть здесь?!

Се Шии оставаться в стороне больше не собирался. Он отвел взгляд от Янь Цина и взглянул на артефакт Хэйи-шу. Бледные пальцы выскользнули из рукава и книга, словно встретила худший свой кошмар, чёрным туманом шарахнулась в сторону, но всё равно оказалась прочно зажатой в его руке.

Держа книгу, Се Шии спросил ледяным тоном:

— Отвечай. Что тогда показала проверка?

Рассечённая мечом ладонь прародителя уже покрывалась инеем и льдом. Он сорвался на визг, глаза распахнулись от ужаса:

— Магическое семя! Тогда я и выявил, что оба они магическое семя!

— Почему не доложил в секты? — последовал вопрос.

Старик затрясся, голос стал жалобным:

— Разум помутился… хотел прикрыть родню. Но ведь они же тогда еще ничего не сделали!

— А «жемчужина» что такое? — Се Шии чуть приподнял взгляд, интонация осталась ровной.

Прародитель побледнел, и холод пробрал его до самого сердца: вспомнилась та ночь, когда Се Ин стал хозяином Сяоюй-дянь… такую ночь не забывают.

Прародитель клана Сунь выдавил сквозь зубы:

— Жемчужина не подавляет мо. Я… переделывал им море сознания.

На лице Се Шии не дрогнул ни единый мускул, пальцы легко постучали по корешку книги. Хэйи-шу в его руке дёрнулась беззвучно, но вырваться не смогла: густой туман обхватила чистая холодная духовная сила, сжала и размолола.

Глаза прародителя выкатились из орбит от ужаса.

— У тебя остались вопросы? — Се Шии обернулся уже к Янь Цину.

Только тут Янь Цин сообразил: три вопроса Се Шии — ровно те, что он сам минуту назад задал и на которые старик его просто продинамил. Он не удержался и весело фыркнул.

— Есть, — с улыбкой сказал он. — Сяньцзун, что делать с остальными из клана Сунь?

Се Шии скользнул по нему взглядом, но даже головой не повёл. И сразу вся зелёная листва с земли поднялась в воздух, складываясь в громадный убийственный мечной массив, глядящий холодными лезвиями в бледные лица каждого из рода Сунь.

Ровно то, чего Янь Цин и ожидал. Он тяжело выдохнул и придержал Се Шии за рукав:

— Хватит.

Видно, это насмешка судьбы… самое безразличное к человеческой жизни существо стал главой праведного пути.

Их последняя ссора перед разлукой случилась в Чжан-чэне, в ту ночь, когда город вырезали подчистую, с криками и кровью. Трещина между ними, давно уже проступившая, тогда разошлась в пропасть. А по берегам бездны — добро и зло, прав и неправ, боги и демоны. А может, и нет. Может, это всего лишь тот миг, когда Се Шии стоял с мечом, глаза были налиты кровью, и он тихо спросил:

— Янь Цин, я всё чаще думаю: а не ты ли мой внутренний яр?

…Так что же такое мо?

Янь Цин снова оглядел этот человеческий мир. Черепная кость и глазницы Сунь Яогуана были прошиты зелёными листьями. В миг смерти из глаз вытекло нечто — густое, чёрное, злобно дышащее, как перворожденное зло. Оно медленно шевельнулось, и, коснувшись листьев, зашипело белым паром, исчезнув без следа.

Вот это и есть мо.

Не эфемерное зло, а вещь, видимая глазом, яд.

А остальные…

Фужэнь Сунь как кукла стояла на коленях.

Лаотайтай лежала без чувств.

Цзянчжу бессмысленно смотрел в пустоту, ошарашенный и потерянный.

— Долг Чжан Муши пусть она дособерет, — сказал Янь Цин.

Се Шии опустил взгляд на пальцы Янь Цина, всё ещё сжимающие край его рукава, и сухо кивнул:

— Мм.

С тех пор как изо рта прародителя вылетело имя Се Ина, весь передний двор оцепенел. Ну а он, привычный ко взглядам тысяч глаз, смотрел на тайшан-чанлао Фухуа. Земные счёты его не занимали; он лишь безрадостно улыбнулся, в глубине взгляда сиял холод степного снега.

Раздался его ровный голос:

— Чанлао Сунь, мо не оставляет следов. Но когда в одном доме сразу два магических семени, это уж слишком «удачное совпадение». Мне кажется, тут есть ещё один «носитель». Скажи, а ты сам не магическое ли семя?

http://bllate.org/book/12505/1113679