Готовый перевод Rebirth in the Youth of the Xianzun [Transmigration into a Book] / Перерождение во времена юности сяньцзуна [Трансмиграция в книгу🔥] ПЕРЕВОД ОКОНЧЕН ПОЛНОСТЬЮ.: Футай (III). Тонкие облака плетут узор.

Из задних ворот особняка Сунь они выходили прямо к реке Чанмин. Ледяная вода текла неустанно, в лунном свете поблёскивая холодными искрами.

Янь Цин подбросил медную монету и ему выпало идти вверх по течению. Положившись на судьбу, он выдвинулся на поиски. У самого истока ревел водопад, а рядом в гору шла тропа. На ступенях виднелись рваные следы крови, алые, похожие на кровь. Видимо, невеста убежала именно сюда.

— «Ломал железные сапоги — и всё зря; а нашёл вовсе без труда», — убрал монету Янь Цин и усмехнулся: — Видишь? Меня чуйка никогда не подводит.

— Нашёл, и что дальше? — вяло поинтересовался Се Шии.

— Ой, тебя ли я слышу? — Янь Цин был в отличнейшем настроении. — Магическое семя творит мерзости. Увидел его, выжигай. Так ведь, мэнчжу?

Се Шии чуть заметно улыбнулся.

Кровавые следы видели не только они. По ним уже шли и прочие, выслеживая их до храма. На табличке строгими крупными буквами было написано: Цзяньцзинь-сы.

Название было Янь Цину знакомо: именно тут, по словам Фужэнь Сунь, погибла седьмая барышня из клана Чжан. Зачем сюда занесло Чжан Муши?

Когда они с Се Шии вошли, Миньцзэ во главе учеников секты Ванцин уже сомкнул круг: все с опаской смотрели на невесту в свадебном наряде, стоявшую на коленях перед Буддой.

После резни Чжан Муши не скрылась в ущелье и не стала отлеживаться. Она, оставляя явные следы, добежала до монастыря. Зачем?...

Цзяньцзинь-сы после истории с «волками» на время закрыли, и внутри храма не было ни души. Холодный ветер шевелил жёлтые бумажные свитки, свечи наливали золотого Будду кровавым отсветом. Лик на высоком постаменте, ладонь с лотосом… и немая жалость ко всем живым.

Чжан Муши сожрала мужа живьём; под ногтями ещё виднелась тёмно-красная плоть, тонкие пальцы в нескольких местах были сорваны до мяса. Она стояла на коленях перед статуей, свадебное платье было похоже на свежую кровь. Фениксова венца и серебряных подвесок давно нет — всё растеряла по пути к храму. Сзади видно лишь тонкую, ломкую, как тростинка, талию и чёрные волосы, змеёй стекающие по полу.

Трудно было представить, что такая хрупкая женщина могла устроить ту бойню.

— Чжан Муши? — нахмурился Миньцзэ, не до конца веря глазам.

Она стояла к ним спиной, согнувшись, будто пальцами поглаживала что-то на полу, и осипло спросила:

— Вы… сяньчан, что пришли изжить магическое семя?

Голоса притихли. О магическом семени все знали одно: как только яр пробуждается, человек звереет, разум рвётся на лоскуты. Она — простое смертное магическое семя… Почему так ясно мыслит?

Голос у Чжан Муши был странный: сухой, рваный, как старые меха.

— Не спешите меня убивать. Я убила Сунь Хэби и клан Сунь меня не пощадит. Да я и жить не хочу. Я уже выпила яд: к утру кишки сгниют и подохну.

Она глухо усмехнулась, поднялась с подушки, и только тут все разглядели, чем она занималась.

На полу лежало тело, тело той самой девочки, про которую распускали слухи, что её «волки» обглодали до неузнаваемости. Череп и конечности были тщательно очищены; Чжан Муши вытирала грязь с костей, возвращая им последнее достоинство.

Миньцзэ молчал.

Чжан Муши повернулась. Для жителей Цинлэ-чэна пятая барышня клана Чжан — это «добродетель и талант»: воспитанная, образованная, хорошо знакома с книгами и кистью; всем известная идеальная дочь из знатного дома. Сейчас же она была совсем не похожа на себя: волосы спутанные, лицо осунулось, острые скулы — словно мертвая невеста, вышедшая из гробницы.

Миньцзэ невольно всмотрелся в её глаза. Когда яр просыпается, признак первый — зрачок. Но в налитых кровью глазах Чжан Муши не было ни искры зелёного.

— Чжан Муши, ты… магическое семя или нет? — тяжело спросил он.

Она печально улыбнулась, и в глазах блеснула влага:

— Сяньчан, я не магическое семя. Но если бы я не сделала этого, как бы вы пришли? Настоящее магическое семя в Цинлэ-чэне, это совсем другой человек. Я ждала вас три дня. Наконец-то.

Миньцзэ опешил, брови сдвинулись:

— Говоришь, в Цинлэ-чэне магическое семя это кто-то другой?

— Да, — её улыбка стала безнадёжно-язвительной. — Пойдёмте. Я вас отведу.

Ученики растерялись. Первый их выезд, и вот такое.

Ноги у Чжан Муши в язвах и коросте, гноятся, но ей будто всё равно. Она шла, как в забытьи, вниз к городу.

Праздник плавучих фонарей держал в воздухе тысячи красных огней; она, худющая тень, брела среди них, как потерянная душа.

Местом назначения оказался… особняк клана Сунь.

Пока они сходили к реке и вернулись, небо уже серело в рассвете. На узких улицах и зелёных переулках ещё не успели смести цветные бумажные «пушки» — следы вчерашней кутерьмы и свадьбы. В один миг красное стало белым, а радость обернулась трауром.

Чжан Муши поначалу держалась ровно, но в тот миг, как увидела ворота дома Сунь, её точно прорвало: шаг ускорился, перешёл в почти бег. Она шла по серому тесаному камню, шурша по дороге пеплом от вчерашних фейерверков.

Из-за спешки она споткнулась и упала, но тут же вскочила, ухватилась за дверное кольцо и забарабанила изо всех сил. Глаза налились кровью, голос сорвался на хрип:

— Открывайте! Лю Цзиньюнь! Отворяй! Лю Цзиньюнь! Открой!

Дверь открыл гуаньцзя* клана Сунь. Увидев Чжан Муши, он обмяк, рухнул на пол и завизжал тонко, до ледяных мурашек:

— Магическое семя! Магическое семя! А-а-а! Магическое семя!!

*Гуаньцзя (管家) —управляющий в доме.

Этой ночью в особняке почти никто не спал, потому на утренний крик отозвались все. Из комнат посыпались люди. Цзянчжу клана Сунь вышел вместе с фужэнь; старшая госпожа поспешила выйти под руку с Сунь Цзюньхао. Сзади сбились гурьбой служанки и слуги.

Фужэнь, увидев Чжан Муши, в первый миг даже пересилила страх: глаза тут же налились злой краснотой. Она шагнула вперёд и со всего размаху влепила пощёчину, дрожащим голосом сорвалась на крик:

— Чжан Муши! Да как ты смеешь являться обратно?! Чем наш дом Сунь был тебе так плох? Чем мы тебя обидели?!

Но, выкрикнув это, она сама не выдержала и расплакалась:

— Чем мы были тебе плохи, Чжан Муши… за что ты со мной так… за что…

Цзянчжу, видя её отчаяние, побледнел.

Чжан Муши прикрыла ладонью вспухшую от удара щёку, опустилась на колени. Ни сопротивления, ни припадка, только на лице ее тихая, леденящая улыбка:

— Лю Цзиньюнь, и у тебя хватает совести спрашивать меня такое?

Фужэнь вздрогнула от этой улыбки, осознав, что только что сделала. Оступила на шаг, другой — и всё же, глянув на лицо Чжан Муши, снова разрыдалась:

— Я всегда видела в тебе родную дочь. После истории с седьмой барышней Чжан весь город шушукался, подозревал тебя, а я нет. Я верила тебе, жалела тебя. Ты была моей будущей невесткой, и я ни разу не усомнилась в тебе… А ты? Вот так со мной?.. — её голос сорвался, она всхлипнула. — Как же ловко ты от меня всё скрывала… Ты оказалась магическим семенем! Ты — магическое семя! И как ты только могла так меня обманывать…

Старшая госпожа остановилась под акацией, тяжело опершись на трость, и обвела свирепым взглядом учеников секты Ванцин:

— Что вы стоите! Почему она всё ещё жива?! Разве в вашем мире магическое семя не истребляют на месте, без суда и следствия? Зачем позволяете ей буянить здесь?!

Чжан Муши, упершись пальцами в землю, резко вскинула голову; зубы стучали от ярости:

— Лаотайтай*, а истинное магическое семя разве не Сунь Хэби и ваш драгоценный внук?!

*Лаотайтай (老太太) — старшая госпожа; почтенная мать/бабушка дома.

Она перевела взгляд на фужэнь:

— Лю Цзиньюнь, и ты ещё говоришь, что это я тебя обманула? Кто из нас кого обманывал, скажи! Кто знал, что его сын — магическое семя, и молчал?! Кто здесь кого вводил в заблуждение?!

Фужэнь от её исступлённого лица оцепенела; губы дрожали, слова застыли у нее в горле.

Старшую госпожу трясло от бешенства:

— Чжан Муши, как ты смеешь нести подобную околесицу! Эй! Кто-нибудь! Схватить её!

Но люди из дома Сунь стояли как деревянные, и не решались двинуться. С тех пор как по городу поползли слухи о магическом семени, все сидели по домам. Выйти сейчас они решились только потому, что здесь были ученики секты Ванцин. Но к Чжан Муши приблизиться — нет уж, увольте.

Чжан Муши поднялась. Смерть уже стояла у неё на пороге, но в глазах кипела одна только бешеная ненависть, и лицо то кривилось, то замирало в судорожной улыбке… безумие в чистом виде.

— Знаешь, Лю Цзиньюнь, почему я съела твоего сына?

Фужэнь всё пятилась, прижимая ладонь к груди; дыхания не хватало.

— Потому что я была голодна, — сказала Чжан Муши. — Голодна.

Фужэнь, услышав это, искривилась, как будто увидела призрак; и в её глазах было не только простое животное чувство страха, но и еще что-то неуловимое...

Крупные слёзы катились по щекам Чжан Муши одна за другой:

— Узнаёшь? Лю Цзиньюнь, я уверена, что эту фразу Сунь Хэби и твой младший сын повторяли тебе за эти годы не раз! «Я голоден. Потому что я голоден». И в тот день он сказал мне то же самое. Я видела собственными глазами, как они вдвоём заживо съели мою семилетнюю сестру. Сунь Хэби, стоя на коленях, весь в крови, рыдал и просил у меня прощения. Он говорил, что не хотел. Что им управлял яр. Он твердил, что он тоже жертва, и что он просто голоден!! Сунь Хэби сказал: когда прародитель клана обнаружил в нём яр, то заставил проглотить жемчужину. Та жемчужина удерживала яр, и он прожил больше двадцати лет без «срывов». В ту ночь в храме Цзяньцзинь-сы жемчужина просто потеряла силу. Стоит яру вернуться, и он возьмёт у прародителя новую. Он просил меня пожалеть его. Простить.

От этих воспоминаний ее зашатало; голос то срывался на хохот, то обрывался:

— Он сказал, что им двигал яр. Что голод довёл, вот он и съел мою сестру. «Муши, я голоден. Если не поем — умру». «Муши, яр рвётся наружу… оно говорит со мной. Муши, я голоден! Муши, спаси меня!»

Та страшная, вязкая ночь в Цзяньцзинь-сы. В молчании застыли восемь сотен Будд. Сунь Хэби стоял на коленях, хватая окровавленными руками её подол, и рыдал.

Неподалёку сидел мальчик — тот же возраст, что у её погибшей сестры, семь лет. Это был самый младший молодой господин дома Сунь, Сунь Яогуан. Он восседал на теле девочки, слизывая с пальцев кровь; между зубов застряли красные прожилки мяса. Он улыбнулся ей. В его улыбке были лишь издевательство и вызов.

Сунь Хэби то упрашивал её, то оскорблял, а под конец перешёл к прямым угрозам. Он шипел, что стоит ей разболтать о том, что он — магическое семя, как весь клан Чжан вырежут под корень, а ей самой не оставят даже места для могилы. Он хвастал, что его прародитель — тайшан-чанлао секты Фухуа; и даже если он магическое семя, в этом мире почти никто не посмеет тронуть его. А потом снова стал говорить, как он любит её, и просить прощения…

И ведь день начинался хорошо. Персиковые деревья у горного храма стояли в полном цвету. Перед свадьбой она с младшей сестрой поднялась в горы молить о благополучии — о ладном доме и едином сердце на сто лет. Жениха она почти не знала, но «воля родителей, слово сватов» — и вот она уже была готова со всей своей нежностью беречь этот брак.

Сестрёнка держала её за руку, шагала рядом и, смеясь, нараспев читала: «Тончайшие облака плетут узор, летящие звёзды уносят обиду; через даль Млечного Пути — тайный переход…»

…С тех пор каждую ночь ей этот голос и снится. Что-то холодное касается уголка губ, что-то, похожее на ледяную кровь в Цзяньцзинь-сы. Она вздрагивает и понимает: это всего лишь её слёзы.

Чжан Муши вырвалась из воспоминаний, в горле поднялась кровь. Ее голос сорвался на крик:

— Где Сунь Яогуан, лаотайтай, где, Лю Цзиньюнь? Где Сунь Яогуан, ваш драгоценный внук?! Почему он не выходит?! Пусть выйдет и посмотрит мне в лицо!

Лаотайтай так взбеленилась, что едва не лишилась чувств; трость с грохотом ударила в каменную плиту:

— И вы, значит, так и позволите магическому семени буянить?!

Сунь Цзюньхао тяжело выдохнул и уже поднял руку, чтобы вмешаться, но Миньцзэ остановил его:

— Погодите.

Он повернулся к лаотайтай, и вежливо, но твёрдо сказал:

— Успокойтесь. Мы не дадим ей вредить людям. Но прошу ответить прямо: правда ли то, что говорит Чжан Муши?

— Чепуха! — резко отрезала старшая госпожа. — Похабная клевета! Как можно верить словам магического семени!

— Тогда позовите младшего шао-е, — столь же спокойно сказал Миньцзэ. — Мы хотим увидеть Сунь Яогуана.

Повисла короткая пауза. Лю Цзиньюнь прикусила губу:

— Почтенные сяньчаны, после возвращения из храма Цзиньгуан Яогуан тяжело заболел. Сейчас лежит, принимать никого не может.

Лицо лаотайтай похолодело, голос стал безжалостным:

— Чжан Муши нашли. Можете убираться. Цзюньхао, закрой ворота. Проводи гостей.

— …— Сунь Цзюньхао ощутил, как раскалывается голова.

Когда-то предок рода Сунь стал тайшан-чанлао одной из Девяти Великих Сект, и с тех пор лаотайтай и ходит с носом кверху. Привыкла ни в чём себе не отказывать.

Цинлэ-чэн — город смертных; ученики великих сект здесь редкость. Женщина она неграмотная, видывала в лучшем случае саньсю — безымянных рассеянных культиваторов, которые ради уважения к секте Фухуа приседали перед ней, как могли. Оттого и возомнила, будто все сюши — такие же. Она просто не понимала: люди, что стоят сейчас перед ней не те, с кем можно играться. И уж точно не те, кого можно провожать, когда вздумается.

— Муцинь, — вздохнул Сунь Цзюньхао, — пожалуйста, вернитесь и отдохните.

А затем уже обратился к Миньцзэ:

— Прошу прощения. Мать похоронила внука, ей сейчас тяжело. Если обидела словом — не держите зла.

Миньцзэ извинений не принял. Он лишь повторил, без всяких экивоков:

— Дао-ю Сунь, попросите шао-е выйти. Нам нужно его видеть.

http://bllate.org/book/12505/1113677