Летнее солнце согревало пруд, и лотосы, словно прелестные девы, склоняли головы, наполняя воздух нежной меланхолией. Казалось, что даже цветы здесь чувствуют одиночество: тот, что скрывался под защитой широких листьев, не удержался и выглянул наружу, застенчиво покраснев, словно смущённая красавица. Его лепестки, алые, как закатное солнце, нежно покачивались на воде.
Каждая из этих «дев» была прекрасна по-своему. Одни, подобно свободолюбивым девушкам с юга, горделиво выпрямились, расправив лепестки с откровенной смелостью, словно взирая на мир свысока. Другие, напротив, хранили стыдливость, не бросаясь в глаза, но от этого не теряя ни капли очарования.
Хотя листья и цветы сплетались в едином объятии, между ними всё же оставались крошечные просветы, через которые пробивались солнечные лучи, позволяя разглядеть бегущую под ними воду. Казалось, что сами лотосы и отражённые в воде листья не могут решить, кто кого наделил этим зелёным сиянием — то ли река отразила их цвет, то ли они окрасили её в свои оттенки.
Это буйство зелени, сопровождаемое лёгким ароматом цветов, дарило невероятное ощущение умиротворения. Циньцзян невольно задумался: прежний хозяин Мэнъюя, несомненно, был человеком с утончённым вкусом.
Несмотря на название, этот павильон не был настоящей художественной студией. Истинная же мастерская располагалась прямо в центре пруда, окружённая морем лотосов, словно феникс, к которому тянулись стаи птиц.
Путь туда был куда проще, чем в другие части особняка. Достаточно было пройти по старому мосту из голубого камня, и можно было легко достичь цели, наслаждаясь при этом близостью к этим застенчивым красавицам, что покачивались в воде.
Циньцзян ступал по мосту неспешно, позволяя себе любоваться живописным пейзажем. Проходя мимо, он едва заметно касался рукой лепестков, оставляя на одежде лёгкий аромат лотосов.
Перед входом в мастерскую висела ещё одна табличка. Если его взгляд не обманывал его, то дерево, из которого она была сделана, было редчайшим жёлтым сандалом. На ней, так же, как и у входа в особняк, были вырезаны два иероглифа: «Художественная студия». Однако стиль письма отличался. В этих чертах читалась свобода, непринуждённость, словно они были выведены человеком, постигшим дао.
Линии шли резко, подобно молниям, но, казалось, в последний момент передумали, смягчаясь, уходя в плавные изгибы. Узор словно играл, завораживая взгляд.
Циньцзян долго стоял, вчитываясь в эти символы, пытаясь уловить состояние души того, кто их писал. И чем дольше он смотрел, тем яснее понимал: этот человек жил с лёгкостью и свободой, чуждой мирским заботам.
Он медленно перевёл взгляд с таблички на двери. Как и весь особняк, они были сделаны из дерева. Орнаменты, украшавшие их, изображали грациозных журавлей, что играли в облаках и у кромки воды.
Почему хозяин этого места выбрал именно этот мотив? Возможно, он восхищался журавлями, свободно парящими в небе, или же стремился сам достичь подобной вольности, оставив все земные оковы.
Пальцы Циньцзяна невольно скользнули по древесине, лаская искусно вырезанные фигуры. Он закрыл глаза, позволяя себе ощутить каждую выемку, каждый изгиб, представив, как умелая рука мастера превращала безжизненный материал в произведение искусства. В этот миг ему почудилось, будто и он сам — один из этих журавлей, парящих меж облаков.
Когда он снова открыл глаза, в душе царил странный покой. Будто все тревоги, что сковывали его с момента ухода из секты, отступили.
Это чувство было по-настоящему приятным.
Не торопясь, он толкнул дверь.
Но стоило створкам разойтись, как его взгляд застыл, а зрачки резко расширились.
Его глаза феникса распахнулись в изумлении, став круглыми, словно медные колокольчики.
Он ожидал увидеть пространство, наполненное утончённой простотой, как и всё в этом особняке. Двор, пруд, даже мост — всё это дышало благородной сдержанностью.
Но то, что предстало перед ним, полностью разрушило это представление.
Заглянув внутрь, Циньцзян будто оказался в царских покоях, столь роскошно было убранство. Но назвать это место дворцом было бы не совсем верно. Здесь отсутствовала строгая торжественность императорских залов, но взамен присутствовало нечто иное — изысканная, едва уловимая чувственность, граничащая с соблазном.
Стены были окрашены в смелые, яркие тона, напоминающие убранства роскошных домов удовольствий. Всё в этом помещении казалось далеким от представлений о высоком искусстве.
Колонны, покрытые ослепительным алым лаком, украшали золотые узоры в виде пышных пионов. Пол застилали ковры насыщенно-красного цвета, расшитые сложными узорами, которые даже он не смог бы с ходу распознать. А между колонн, едва касаясь пола, ниспадали полупрозрачные розовые занавеси, источая лёгкий аромат, похожий на тот, что наполняет женские покои.
Кроме всего прочего, каждую из лёгких занавесей дополняли занавеси из жемчуга, что свисали вниз тонкими нитями, переливаясь мягким шелковистым блеском. Их молочно-белые бусины отражали свет, придавая комнате ещё больше изысканной роскоши.
Такой интерьер озадачил Циньцзяна. Неужели эта так называемая «художественная студия» на самом деле является девичьей спальней?
Но ведь почерк на вывеске у входа явно принадлежал не женщине!
Однако его мысли ушли куда-то слишком далеко.
В центре комнаты возвышались пять массивных колонн, обхватить которые могли бы лишь два человека. Они стояли в форме пятиугольника, а между ними лёгкими волнами колыхались полупрозрачные шёлковые занавеси и жемчужные нити, намеренно скрывая всё, что находилось за ними.
Это укромное, завуалированное пространство вызывало в душе странное волнение. Что же скрывается за этими занавесями? Там прячется прекрасная девушка, чей облик пленяет даже рыб и птиц? Она столь стыдлива, что не решается показаться? Или это лишь игра, подобно той, когда певица закрывает лицо пипой, позволяя увидеть лишь полувзгляд?
Циньцзян замер в нерешительности. Он пришёл сюда лишь затем, чтобы взглянуть на картины, но неожиданно оказался в месте, которое больше напоминало покои незамужней девушки. Как мужчина, он не имел права без разрешения заходить в подобное место. Это было бы нарушением всех приличий.
Но… постойте!
Прежний хозяин Мэнъюй, вероятнее всего, тоже был даосским практиком. В противном случае, откуда бы у него взялась столь чистая кровь для подпитки циня? Более того, владеть Мэнъюй-цинем и при этом поддерживать его в идеальном состоянии — задача не из лёгких. Это под силу лишь человеку с выдающимися способностями.
А значит, прежний хозяин не мог быть какой-то неопытной юной девушкой!
Но если всё же мог… если это действительно так… выходит, ее мощь была настолько велика, что её можно назвать чудовищной?
Достичь такого уровня в столь юном возрасте?
Циньцзян вспомнил себя в те не так давно ушедшие годы, когда ему только исполнилось двадцать. Тогда даже ему, несмотря на все усилия, было трудно питать Мэнъюй-цинь. Если бы не бесконечные тренировки и освоение техники Мелодии Небесного Владыки, если бы не целенаправленное двойное культивирование, он вряд ли бы дошёл до того уровня, на котором находится сейчас.
Без этого, возможно, его ждала бы та же участь, что и Сяо Цзюэ…
Эти мысли всколыхнули в нём тревожное чувство.
Но прежде чем он успел погрузиться в ещё более глубокие размышления, внезапный порыв ветра приподнял одну из розовых занавесей, на мгновение открывая то, что пряталось за ней. Всего лишь короткий миг, но его оказалось достаточно, чтобы развеять все его предположения.
Циньцзян рассмеялся про себя — он действительно слишком много надумал.
Перед ним не было ни женских покоев, ни прячущейся красавицы.
Занавесь скрывала лишь обычный стол для рисования.
Лишь тогда странные мысли в его голове наконец улеглись.
Перед ним, на полу, стоял невысокий, глубокого алого цвета столик, такой же, как и два подушки рядом с ним. Всё выглядело просто и со вкусом, но главное — это было не женское ложе, не чей-то будуар, а обычное рабочее место художника.
Почувствовав облегчение, Циньцзян подошёл к занавесям, отодвинул жемчужные нити в сторону и спокойно вошёл внутрь.
Он присел за столик, провёл ладонью по его поверхности. Древесина на ощупь была гладкой, но плотной, с характерной текстурой столетнего красного дерева. Такая редкость не могла не вызвать уважения. Прежний хозяин Мэнъюй явно обладал вкусом, если ему удалось заполучить столь драгоценный материал.
Неподалёку высился изящный книжный шкаф из тёмного палисандра. Он был аккуратно заполнен свитками разной длины, и некоторые из них были упакованы в дорогие парчовые футляры.
Похоже, прежний хозяин Мэнъюй действительно увлекался живописью. Циньцзян подошёл ближе, задумчиво перебирая пальцами свитки. Какой-то внутренний импульс подсказывал ему, что среди этих работ скрывается нечто особенное. Не задумываясь, он взял несколько свитков, включая те, что были особенно тщательно запечатаны.
Любопытство — страшная вещь.
От него, как известно, гибнут даже кошки.
С этими мыслями Циньцзян вернулся к столу, готовясь рассмотреть картины.
Он осторожно развернул один из самых тщательно запечатанных свитков. Но стоило ему лишь полностью раскрыть картину, как его лицо мгновенно застыло.
Циньцзян, всегда невозмутимый, человек, которого не могли вывести из себя ни интриги, ни кровавые сражения, — теперь просто онемел, побледнев как призрак.
Его разум отказывался верить в то, что он видит.
Вместо тщательно охраняемого произведения искусства перед ним развернулась картина, наполненная чувственными, откровенными сценами.
Здесь не было утончённого эстетизма, здесь были лишь запечатлённые мгновения страсти, интимные сцены, наполненные обжигающим соблазном.
Но это ещё можно было бы понять. Люди разные, вкусы тоже. Никто не вправе осуждать чужие предпочтения.
Но больше всего Циньцзяна потрясла не сама картина, а изображённые на ней фигуры.
Девушку, запечатлённую в сцене, он не знал. Судя по внешности — тонкие брови, миндалевидные глаза, высокий изящный нос, изумительные губы и утончённый овал лица — она была потрясающей красавицей.
Но второй…
Циньцзян знал его слишком хорошо.
Слишком хорошо, чтобы спутать с кем-то другим.
Даже если бы этот человек обратился в прах, он всё равно узнал бы его среди тысячи.
http://bllate.org/book/12503/1112909
