Тепличные растения, пропитывающие оранжерею ароматом молодой зелени, казались равнодушными к отсутствию своего смотрителя. Как и прежде, за ночь они вытянулись ещё на пару сантиметров.
Великий герцог замер, пристально вглядываясь в созревающий помидор, им оставленный на подоконнике. Затем повернулся к лейке, под которую Ренсли сунул записку, и ещё раз тщательно обследовал всё вокруг. Он опустился на колени, проведя ладонями по земле, но не нашёл ничего необычного. Мужчина перешёл к другому шкафу. Полки, предназначенные для садовых инструментов — совков, серпов и прочего инвентаря, — теперь оказались загромождены разными мелочами.
На верхней лежала книга с закладкой на середине. Но это был не тот роман про вора, который Ренсли пересказывал ему на днях, Рядом на полу лежало забытым надкусанное, чёрствое печенье с сухофруктами. Перо, чернильница, карандаш, несколько чистых листов… Ничто не объясняло ситуацию.
Тут взгляд Гизелля упал на пару обуви, оставленную сбоку шкафа. Это были кожаные туфли, которые юноша часто носил. В заснеженном Ольдранте для выхода на улицу необходимы были сапоги с шипованной подошвой, но в стенах замка люди носили обувь из кожи или толстой ткани, как и в любом другом королевстве. Похоже, здесь он переобулся. Записка, оставленная под лейкой, обустройство этого места — не оставалось сомнений, что это был его опорный пункт.
Оранжерея предназначалась не для этого. Гизелль никогда не задумывал её как убежище. Горький привкус подкатил ко рту.
Ренсли умён. А это значит, что нельзя было ничего предполагать. Если всё это было частью замысла, то маршрут мог быть подготовлен заранее. Даже обрыв тропы у скалы мог оказаться частью уловки. Не наложи Гизелль поисковое, пусть и несовершенное, заклинание, ни за что бы не догадался, что тот бежал в лес.
Но если это действительно конец… Если Ренсли ушёл…
Герцог прикрыл веки, пытаясь вытеснить мрачные мысли, которые то и дело лезли в голову. Когда он снова открыл глаза, то прижал кончики пальцев ко лбу и посмотрел вниз, на тёмную землю, полную цветущих растений.
Люди могут лгать. Но магия — нет. А она ясно говорила, что Ренсли всё ещё в лесу. Он должен быть там.
Мужчина глубоко вдохнул, пытаясь похоронить тревогу в груди, и достал его записку. Почерк юноши, на удивление, был ровным и аккуратным. Ренсли когда-то ему признался, что, будучи незаконнорождённым сыном короля, имел лишь ограниченный доступ к образованию и чувствовал себя неполноценным как принц. Однако его каллиграфия говорила герцогу о совершенно ином. Это был безошибочный почерк хорошо образованного благородного человека. Правда, кое-где разбрызгались чернила, а последние штрихи были написаны слегка в спешке, но всё же.
Гизелль пытался отыскать скрытый шифр или тайное послание среди строк. Не найдя ничего, мужчина снова аккуратно сложил лист и убрал его обратно во внутренний карман. Никаких зацепок. Лишь новые вопросы, что неумолимо разрастались, словно густой плющ по стене. Если Ренсли верил, что это конец, разве оставил бы после себя лишь несколько озорных строк? Если не собирался возвращаться, разве не написал бы более подробное объяснение?
С момента исчезновения Гизелль пытался понять намерения этого человека. Но правда оставалась неуловимой. Герцог не припоминал, чтобы когда-либо сталкивался с загадкой, которую было бы так трудно разгадать.
Когда Ренсли сказал ему, что хочет уйти, он умолял его остаться и поставил только одно условие: если тот желает путешествовать, то может отправиться куда угодно, главное — он должен вернуться обратно. Гизелль дал бы всё, что тот пожелает. И всё, о чём он просил взамен, чтобы юноша возвращался в Рудкен, к нему. Одного этого было бы достаточно. Ренсли согласился и с тех пор не говорил об уходе.
Более того, юноша сам докучал ему, настойчивее, чем назойливые советники, требуя поскорее найти новую супругу. Говорил о его гипотетическом втором браке с досадной лёгкостью, спрашивая, на ком герцогу предстоит жениться в следующий раз, и настаивая, чтобы его известили, когда на то придёт время. Дразнил, вслух размышлял, не полюбит ли он сам кого-то другого, а может, даже когда-нибудь и сам женится.
Но при всей непринуждённости, он ни разу не высказал того, чего желал на самом деле. Три слова — единственное, что осталось Гизеллю после него: «— Я люблю тебя». А после Ренсли исчез той же ночью.
“Почему?..” — Гизелль застыл, мысли затмили его разум, словно тяжёлые занавеси, пока в дверь не постучали.
— Ваша Светлость, это Самлет. Могу ли я войти?
Только тогда он шевельнулся и, обернувшись, ответил:
— Входи.
Мужчина посмотрел на неё в поисках любого знака, что она принесла новую улику. Но выражение лица, хоть и крайне сдержанное, не предвещало ничего хорошего. У него сдавило грудную клетку.
— Ты что-нибудь нашла?
— Никаких особых вещей, но… есть вот это. — Мадам протянула руки.
Меж широких рукавов её платья был зажат переплёт из кожи. Тетрадь такого вида встречалась почти в каждой комнате замка.
— Её нашли не в покоях, — добавила она. — Служанка обнаружила её, когда убирала банкетный зал. Она чуть было не выбросила, но я заметила и бегло взглянула на содержимое. Кажется, это могло принадлежать ему.
Гизелль открыл обложку и перелистнул страницы. Он узнал разбросанные по странице заметки о Корнии и бессмысленные каракули.
— Это его, — тихо произнёс герцог, кивая.
Мадам Самлет вздохнула.
— Мне показалось странным, что тетрадь оставили в банкетном зале, вот я и решила проверить, но не стала читать дальше первой страницы. — Её брови сошлись в тревоге. — Ваша Светлость… с ним что-то случилось?
— Не могла бы ты оставить меня одного? — мягко попросил служанку Гизелль. — Я всё объясню. Но не сейчас.
— Понимаю, — глаза Самлет были полны беспокойства, но женщина не стала возражать и вышла.
Герцог наблюдал за тем, как служанка исчезает на тропе, ведущей к главной башне, а затем медленно опустился в кресло у стеллажа. Открыв тетрадь, он принялся бережно перелистывать страницы, полный решимости не упустить ни малейшей детали.
Надежда на то, что в ней окажется карта побега или подробности маршрута, рухнула практически сразу. Страницы были полны разных мелочей: списки продуктов, бессвязные мыслями, набросанные в ней без контекста, краткие впечатления от прочитанных книг, кулинарные рецепты и нелепые зарисовки карандашом. Иные страницы могли бы вызвать улыбку, но выражение лица Гизелля оставалось неизменно серьёзным.
Мужчина продолжал размеренно листать, но на середине дневника его рука замерла.
Страница была целиком посвящена единственному рисунку, выполненному карандашом. В отличие от прежних набросков пейзажей, натюрмортов или людей, здесь был изображён зверь. Чёрный как смоль медведь с огромной короной на голове. В замке Рудкен держали разную живность, но медведи к ней не относились. Даже близко. Более того, неожиданная встреча с таким в лесу или же горах считалась в Ольдранте одним из самых страшных бедствий.
Зачем Ренсли нарисовал такое?
Герцог слегка наклонил голову. Но когда он присмотрелся внимательнее, его глаза распахнулись. Под коронованным медведем, витиеватым почерком, подражавшим стилю герба рода Дживентадов, оказалось выведено его собственное имя: Гизелль Дживентад.
Он нахмурился и впился взглядом в рисунок.
Герцогу не раз доводилось читать книги об искусстве, но те были посвящены прославленным полотнам и их толкованиям учёными. Он никогда не изучал, как разгадывать смысл чьих-либо каракулей.
Чем дольше он смотрел на этого медведя, тем мрачнее становилось его лицо. Как ни старался мужчина истолковать этот рисунок благосклонно, но медведь оставался диким зверем, известным устрашающей силой и свирепостью. Даже если такого убивали на охоте, его мясо и шкура имели настолько малую ценность, что их использовали только беднейшие из простолюдинов. Для большинства медведи ничем не отличались от демонов. И посыл, каким бы неясным он ни был, читался достаточно отчётливо: в какой-то момент Ренсли стал видеть в нём нечто бесполезное и опасное.
Возможно, всё началось с того момента, как герцог столь непреклонно отверг первую просьбу покинуть Рудкен. Быть может, юноша боялся, что, попросив снова, он спровоцирует его и разбудит зверя. И потому, не желая рисковать, предпочёл молча ускользнуть.
Мужчина перевернул страницу, словно пытаясь убежать от этой мысли.
Следующие несколько листов оказались похожи на предыдущие обрывки его размышлений, где-то страницы оставались чистыми, но затем там появилось нечто иное. На страницах было что-то написано рукой Ренсли, однако прочесть это почти не представлялось возможным. Весь лист был неистово зачёркнут густыми чёрными полосами. Гизелль попробовал разобрать скрытые буквы, но сдался и перелистнул на следующую страницу. То же самое. И на следующей тоже.
Ренсли писал длинные отрывки, только чтобы после зачеркнуть их. В линиях чувствовалась некая странная взволнованность, совершенно не похожая на его обычный почерк. Похоже, тщательное зачеркивание требовало больших усилий. И всё же — сколько труда вложено в то, чтобы столько написать… И какая ярость или отчаяние понадобились, чтобы всё уничтожить. В этом был смысл.
Гизелль потянулся к высокому столику, придвинул его поближе и положил тетрадь на столешницу. Опёршись локтём на поверхность, он подставил руку под подбородок и уставился на испорченные страницы. Ему потребуется время, чтобы разобрать хоть какие-то намёки и слова под этими неистовыми линиями. И хотя внутри него клокотала тревога, Гизелль понимал: спешка не поможет. Действовать нужно с осторожностью.
***
Антонин наконец выдохнул, завершив обход всех тренировочных площадок и комнат для отдыха вместе с несколькими рыцарями. Он пытался не замечать этого, не желая раскаиваться в собственных решениях. Но с наступлением рассвета мужчина уже не мог и не смел отрицать правду. Произошедшее прошлой ночью, было непоправимой оплошностью.
В ночь торжества, которое так долго готовили, он нашёл Ренсли прячущимся, словно беглеца, в глубине грузовой повозки, и смотрел юноша отчаявшимися глазами, будто цепляясь за последнюю надежду.
Антонину не следовало принимать решение так легко. Но и сам он попал в ловушку порыва. Если уж позволил Ренсли уйти, то он должен был хотя бы узнать, куда тот направляется. Мог временно задержать, оценить обстановку и дождаться приказа господина. Но вместо этого командир Сорель поступил опрометчиво. Роковая ошибка.
— Не нашли ничего существенного. Лишь несколько вещей… — доложил ему один из рыцарей.
Как и ожидалось, Ренсли почти ничего не оставлял в ордене. В его личном сундуке оказались несколько клинков, запасная одежда и точильный камень. Ничего, что объяснило бы его исчезновение.
— Командир, с Реном что-то случилось? — спросил у него Станн.
— Слышал, он повстречал в лесу демона и не смог вернуться. Это правда? — поинтересовался другой рыцарь.
Слухи начали распространяться быстрее молнии. Воздух тяжелел из-за явно укоренившийся тревоги, источник которой было сложно определить.
Выражение лица командира ожесточилось, и голос прозвучал резко, словно удар кнута:
— Не болтайте лишнего, подобно уличным сплетникам.
— Простите, — пробормотали рыцари, поспешно кланяясь.
Но Антонин знал: его нервы были напряжены не из-за праздных вопросы. А из-за собственной совести.
Мужчина быстро отдал приказ:
— Я всё доложу Его Светлости. А вы свяжитесь с остальными рыцарями и выясните, не оставил ли Мальрозен какие-нибудь слова или послание.
— Так точно.
http://bllate.org/book/12459/1660340
