Переулок Уи — один из старейших в Хэчжоу, и именно здесь располагался дом семейства Сюй.
Четыре года назад этот дом ещё не принадлежал семье Сюй — он назывался Цзиньцзятан (п/п: «Золотой зал») и был резиденцией дяди Сюй Хана, Цзинь Хунчана. После того как дядя и его семья скончались, Цзиньцзятан сменил хозяина и теперь именовался «Цзиньяньтан» (п/п: «Залом золотых ласточек»).
Вернувшись домой, Сюй Хан велел служанке приготовить горячую воду с добавлением сушёного лемонграсса и магнолии. Едва он закончил омовение и присел на кровать, как дверь с грохотом распахнулась, и в комнату уверенно вошёл Дуань Елин.
Переступив порог, он снял фуражку, швырнул плащ на стул и начал расстёгивать пуговицы мундира, не отрывая взгляда от Сюй Хана.
Тот был одет лишь в белый шёлковый халат для сна, слегка распахнутый на груди, обнажая ключицы и кожу ниже. В руках он держал сборник стихов эпохи Юань, погружённый в чтение. Его волосы были ещё чуть влажными, и капли воды скатились на плечи, делая ткань прозрачной. Он слегка поднял глаза — холодный, безэмоциональный взгляд упал на Дуань Елина, и у того в горле сразу пересохло.
Он тут же выхватил книгу из рук Сюй Хана, швырнул её на пол, взгромоздился на кровать и попытался прижать его к матрасу, но Сюй Хан вырвался.
Подняв книгу, он холодно произнёс: — Не порть мои вещи.
Дуань Елин приподнялся и провёл пальцами по его влажным волосам: — Когда я сказал тебе вернуться, я имел в виду Сяотунгуань. Ты специально сделал вид, что не понял?
Сюй Хан проигнорировал его, аккуратно заложив закладку и убрав книгу в прикроватную тумбу. Дуань Елин какое-то время наблюдал за ним, а затем осенило: — Ты опять дуешься? Из-за того, что было сегодня в аптеке?
— Я говорил — не приводи солдат в мою аптеку. Шумят.
Эти слова развеселили Дуань Елина. У этого человека и правда был странный характер — с самого их знакомства он морщился при виде военной формы. Когда Дуань Елин впервые привёл солдат в аптеку, Сюй Хан ходил хмурым несколько дней.
— Если ты так ненавидишь военных, тебе придётся потерпеть… — Дуань Елин приблизился, почувствовал, как тело Сюй Хана напряглось, и тут же прижал его к подушке. Его рука скользнула под ворот халата, ладонь грубо скользила по груди, а голос звучал низко и насмешливо: — Я здесь — главный военный. В следующий раз не показывай мне свой норов — себе дороже выйдет.
С этими словами он опустил серебряный крюк, удерживающий полог кровати, и занялся тем, о чём думал ещё с момента посещения аптеки.
Деревянная кровать заскрипела — неохотно, словно сопротивляясь. Приглушённые стоны, прерывистое дыхание и ритм движений сплелись воедино с колышущимся пологом.
Казалось, Дуань Елин намеренно издевался — лишь когда за окном стихли шаги ночного патруля, пальцы Сюй Хана, до белизны вцепившиеся в край кровати, наконец разжались и безвольно упали.
Когда настенные часы пробили час, Дуань Елин поднялся. Была ранняя весна, скоро Цинмин, и утро выдалось прохладным. (п/п: Цинмин — «Праздник чистого света», день поминовения усопших, отмечаемый в начале апреля. Традиционно в это время готовят лепёшки из полыни и рисовой муки).
Цяо Сун, не застав командующего в Сяотунгуань, сразу направился в Цзиньяньтан. Увидев Дуань Елина, он отдал честь: — Главнокомандующий, сын начальника Военного управления сегодня должен прибыть с приказом о назначении. Не желаете ли принять его?
Дуань Елин достал сигарету, закурил и выпустил дым колечком: — Терпеть не могу этих мажоров. Ни поднять, ни толкнуть не могут, выглядят, как приличные люди, а на деле — тряпки. И ещё вечно лезут, куда не просят. Пусть идёт в канцелярию помощником — лишь бы не маячил перед глазами.
— Слушаюсь.
За окном автомобиля уже разворачивались лотки с цинминскими лепёшками из свежей полыни — ярко-зелёными, аппетитными.
Цяо Сун остановил машину, купил несколько лепёшек и протянул Дуань Елину: — Главнокомандующий, попробуйте — свежие.
Тот откусил кусочек — сладковатый, с травяным ароматом. И вдруг вспомнил кое-что: — Цяо Сун, до Цинмина осталось несколько дней, да?
— Так точно. Восемь дней.
— Как быстро… — Дуань Елин внезапно представил, как впервые увидел Сюй Хана. — Уже четыре года. Тогда он мне только до груди был, а теперь — выше плеча.
Цяо Сун понял, о ком речь, и осторожно предложил: — Может, куплю лепёшек и для молодого господина Сюя? Передадите ему?
— Он не станет есть. Однажды уже дарил — так он вместе с корзинкой вышвырнул. И до сих пор не пойму, что его так задело! — Дуань Елин хорошо запомнил тот случай. Даже когда его доводили до исступления в постели, Сюй Хан стискивал зубы, лишь бы не признаться, чем он сам был недоволен. Это бесило.
Пока они разговаривали, машина уже въехала в сеттльмент. Дуань Елин поправил фуражку, и в его глазах вновь загорелась привычная решимость: — Пора напомнить этим иностранцам, какие порядки в Хэчжоу!
***
В «Цзиньяньтане» Сюй Хан на самом деле проснулся раньше Дуань Елина — просто не хотел вставать.
Так было все эти годы — он не желал просыпаться после ночи с Дуань Елином и встречаться с ним лицом к лицу. Этот стыд был бесполезным упрямством, но Сюй Хан цеплялся за него, как за крошечную керосиновую лампу, пытаясь осветить ею всю тьму.
Дуань Елин, вероятно, догадывался об этом, но делал вид, что не замечает — словно из милости позволяя ему сохранить лицо.
Поднявшись, он умылся, и служанка Цяогуань как раз подала кашу из полыни и гинкго, как вдруг вбежал запыхавшийся слуга: — Хозяин! В аптеке беда! Вы срочно нужны!
Сюй Хан отложил ложку, слегка прищурился, затем встал и вышел.
п/п: (艾白果粥, ài báiguǒ zhōu) – это традиционная китайская лечебно-питательная каша, которая сочетает горьковатую полынь и орехи гинкго.
http://bllate.org/book/12447/1108067
