Глава 100. Бесконечность.
Лян Муе было трудно выразить словами свои ощущения от этого спуска. Он видел все стили катания Чи Юя — свободный, с непрерывными прыжками и сложными трюками, техничный, с плавными и связными линиями в глубоком снегу, агрессивный и мощный на сложных склонах. Он наблюдал за ним на крутых трассах Вербье с отличным снегом, на высокогорных, но более пологих, спусках с Музтаг-Ата, во фрирайде среди величественных гор Аляски.
Но ни один из этих спусков не был похож на сегодняшний.
На самом верху Безымянной вершины Чи Юй выкладывался на полную, меняя канты прыжками. Да, именно так: прыжок — передний кант, ещё прыжок — задний.
Встать на кант, перенести на него вес, удерживать мышцы корпуса под контролем, поверить в кант, поверить в себя.
О красоте здесь не шло и речи, но знающие люди сразу бы увидели, что он вкладывает в этот спуск всю свою силу. Это напоминало безрассудное путешествие Дон Кихота — пусть даже задача казалась абсолютно невыполнимой, пусть перед ним был самый крутой склон и самый сложный снег, техника оставалась той же, что он когда-то изучал, катаясь на крутых ледяных двойных чёрных трассах с уклоном в сорок пять градусов. Всё внимание — на снежный поток позади, главное не дать ему себя догнать и сбить.
В детстве Чи Юй катался по покрытым льдом горам восточного побережья, преодолев тысячи ли. Тогда каждая тренировка была подготовкой к тому, чтобы однажды успешно пройти этот спуск.
Последние тридцать минут Ван Наньоу наблюдал, затаив дыхание. Когда у Чи Юя наконец закончился последний метр страховочного каната, он добрался до небольшой впадины и расстегнул карабин. Дальше без страховки начиналась настоящая No Fall Zone.
— Давай, — негромко произнёс Ван Наньоу, держа бинокль.
Лян Муе подал знак Ли Чанчжоу приблизить камеру. Ледяной участок почти закончился. Пятьдесят метров. Сорок. Тридцать... десять...
На нижней части склона снег был мягче, он немного подтаял на солнце и на нём можно было отлично кантоваться. Условия стали безопаснее. Лян Муе взглянул на часы — он знал, что солнце сейчас светит прямо вдоль хребта. Угол съёмки с заранее установленной камеры был идеальным. Он с облегчением выдохнул.
На западном склоне Безымянной вершины Чжун Яньюнь уже установил камеру, почти сравнявшись по линии со спускающимся Чи Юем.
— Вторая камера, готовься. Скоро твой момент.
— Понял, я наготове, — ответил Чжун Яньюнь.
— Объектив не запотел? Подогрев работает?
— Не запотел, всё стабильно.
Лян Муе зажал в зубах антенну рации, а сам поднял бинокль. В этот раз он следил не за Чи Юем, а за Го Фанем у третьей камеры.
— Третья, Лао Го. Перепроверь верхнюю точку страховки. Я вижу, солнце уже добралось туда.
Го Фань уже полчаса висел на ледяной стене. В таких условиях точка страховки требовала особого внимания — лёд мог подтаять.
— Проверил только что, всё нормально.
— Хорошо. Тогда... начинаем.
Услышав указание, Чи Юй начал набирать скорость. Он уверенно вышел из No Fall Zone. Теперь угол склона составлял тридцать–тридцать пять градусов — его комфортная зона, такие горы он знал лучше всего.
Снег был хуже, чем в Шамони, но он всё же твёрдо выбрал Vitesse Mothership — «Стальную доску № 1», сноуборд, созданный специально для экстремального фрирайда.
На снегу появлялись красивые траектории между снежными гребнями, Чи Юй даже позволил себе немного повеселиться и сделал одно вращение на 360.
Казалось, что сама Безымянная вершина обладала для него какой-то притягательной силой: каждый прыжок завершался устойчивым приземлением, а каждый возглас отзывался эхом.
Ван Наньоу, стоявший рядом, как настоящий спортивный фанат постоянно размахивал руками и выкрикивал подбадривающие фразы. Даже местные проводники, не особо разбирающиеся в катании на сноуборде, поддались его возбуждению. Они участвовали во множестве экспедиций на Эверест и другие семитысячники поблизости, но впервые видели, как сноубордист спускается по северному склону этих гор.
Тань Цзянин тоже не удержалась:
— Красиво. Просто невероятно! — негромко сказала она.
Даже у Ли Чанчжоу, опытного фотографа, человека с железной выдержкой, проработавшего в этой сфере более двадцати лет, тоже едва не дрогнула рука, державшая камеру.
Го Фань ещё мог снимать, но Чжун Яньюнь был новичком. На протяжении всего спуска Лян Муе продолжал спокойно отдавать ему указания по рации. Но когда всё наконец закончилось, когда Чи Юй добрался до последних десяти процентов безопасной дистанции, он вдруг ощутил, как глаза стали влажными.
В лагере у подножия северного склона Безымянной вершины наблюдателей было всего пятнадцать человек. И никто из них не видел столько видео Чи Юя, катающегося в больших горах, сколько видел Лян Муе. За последние полгода, пока готовился документальный фильм, он пересмотрел сотни часов записей. Каждый вечер перед сном — почти как ритуал. И никто не знал лучше, чего стоило Чи Юю дойти до этого дня.
Он не смог сдержаться, глядя, как маленькая красная точка на мониторе становилась всё ближе, слёзы выступили сами собой, словно это была простая физиологическая реакция, с которой не получалось бороться.
Когда Чи Юй вернулся в базовый лагерь, Лян Муе всё ещё не смог прийти в себя. Поэтому первым к Чи Юю с объятиями бросился Ван Наньоу.
Только когда Чи Юй обнял всех остальных, он подошёл к Лян Муе.
Тот протянул руки и крепко прижал его к себе. Чи Юй ответил тем же. В этот момент Лян Муе хотелось прикрыть глаза рукой, но он понял, что правая почти не поднимается. Ему оставалось только спрятать лицо, прижавшись к Чи Юю, и слёзы потекли ему на щёку, подбородок, на шею.
Чи Юй действительно был слишком измотан. Полчаса прыжков с канта на кант на высоте более пяти тысяч метров почти исчерпали все его силы, и он не мог сказать ни слова.
Камера на плече Тань Жантин всё ещё светилась красным огоньком, она снимала B-roll. И через экран монитора вдруг заметила, что они оба плачут.
Лишь спустя время, когда Лян Муе справился с эмоциями, он наконец сказал:
— Поздравляю, ты сделал это. Чи Юй, ты великолепен!
Чи Юй снял с него шапку, провёл пальцами по затылку, по волосам. Потом — по правому плечу, и там задержался надолго.Прошло минут двадцать, прежде чем люди начали расходиться. Чи Юй, не сказав ни слова, с покрасневшими глазами, взял его за руку и увёл в палатку.
— Что такое? — Лян Муе, наконец, немного расслабился, даже чуть улыбнулся и потянулся к нему левой рукой.
Чи Юй сжал губы, перехватил его руку и только тогда спросил:
— Муе, твоя рука всё ещё болит?
Лян Муе остановился, даже растерялся. Эта сцена была почти...
— Ты… откуда?..
Чи Юй опустил голову, долго рылся в рюкзаке и достал две походных аптечки.
— Обезболивающих стало вдвое меньше.
Лян Муе ничего не ответил, просто левой рукой притянул его к себе поближе. Он попытался сделать глубокий вдох, но дыхание всё равно сбилось.
— Болит, — спустя какое-то время хриплым голосом сказал он. — Придётся тебе помочь и размять, чтобы стало легче.
Чуть позже, когда и Чжун Яньюнь вернулся с горы, спуск с Безымянной вершины можно было считать завершённым. На следующий день после сбора снаряжения и отдыха вся команда вернулась в базовый лагерь на северном склоне, в трёх километрах от места съёмки.
Правая рука Лян Муе всё ещё болела при каждом движении, но он всё равно достал свой Nikon и сделал множество снимков Чи Юя и его сноуборда на фоне Безымянной вершины. Для спуска тот выбрал Mothership, но для фото предпочёл Vitesse Icarus — симметричную доску собственной разработки. На её носу были наклеены логотипы всех его спонсоров, включая Speedmate, TNF, Vitesse, CLUE, Aurora EV и другие. После расторжения контракта с Cool Power, их наклейку он сорвал. Вместо него Чи Юй попросил у Лян Муе эмблему Gravity Lab и приклеил её на самое заметное место.
И вот Лян Муе, подняв камеру в правой руке, увидел, как Чи Юй, повернувшись к солнцу, склонился и поцеловал поверхность сноуборда — его губы коснулись именно этого логотипа.
На следующий день перед тем, как покинуть базовый лагерь на северном склоне, Чи Юй снова потянул его, чтобы сделать снимок. Обычно он не очень любил фотографироваться, а до встречи с Лян Муе его соцсети состояли сплошь из шуточных селфи. Но в этот раз, что было для Чи Юя редкостью, он сам сказал, что хочет сделать совместное фото.
Лян Муе даже обошёл три палатки, чтобы позвать Тань Цзянин, и попросил её помочь.
— Здесь как ни снимай — всё будет красиво, — рассмеялся он, глядя на пейзаж. — Дундун, иди сюда.
Чи Юй послушно подошёл, встал рядом, прижался к нему и обнял за плечи. Спуск был завершён, напряжение спало, и он словно расслабился — даже в прикосновениях к Лян Муе появилась лёгкость. Прошлой ночью в палатке у них снова чуть не случилось «случайное возгорание», но Чи Юй был слишком уставшим. Прямо во время поцелуев он уснул, обхватив Лян Муе за талию.
Сейчас Лян Муе позволил ему обнять себя и сказал:
— Посмотри, решай сам, где хочешь сделать снимок.
Чи Юй внимательно огляделся. За десять дней в базовом лагере на северном склоне он был сосредоточен только на спуске с Безымянной вершины. Лишь сейчас он впервые спросил:
— Все эти горы... как они называются?
Лян Муе тоже обнял его за плечи и, показывая на вершины, стал объяснять:
— Самая высокая — Эверест, ну, это понятно. Слева направо — Шиша-Пангма, Лхоцзе, Чангзе, Нупцзе. Нупцзе позади, её отсюда почти не видно. Слева — высокая вершина, это Макалу. А справа...
Все горы были красивы. Чи Юй долго не мог определиться, но наконец сказал:
— Тогда я выберу Лхоцзе.
Лян Муе кивнул, сделал шаг влево, встал спиной к Лхоцзе и дал знак Тань Цзянин сделать снимок. Он доверял ей в фотографии и даже не стал проверять кадры.
Когда съёмка закончилась, Ван Наньоу позвал Чи Юя обедать. После спуска у того проснулся зверский аппетит — казалось, он никак не мог наесться, даже если ел по четыре раза в день. Сегодня Ван Наньоу, насколько позволяли условия базового лагеря, приготовил макароны с сыром и пригласил Чи Юя к столу.
Лян Муе смотрел, как он убегает, затем повернулся и сделал два шага вперёд.
У самого лагеря, напротив Лхоцзе, стояла небольшая каменная пирамида Мани. Конечно, она не шла ни в какое сравнение с теми, что возводили на южной стороне Эвереста или у Музтаг-Ата, но её смысл был тем же.
Лян Муе обхватил правое плечо левой рукой и долго смотрел на груду камней. В этот момент он услышал за спиной шаги. Это была Тань Цзянин.
Он удивился, подумав, что она пришла утешить его.
— Со мной всё в порядке, — сказал Лян Муе.
К этому моменту плечо болело так сильно, что рука почти не поднималась. Только что, во время съёмки, он вопреки своей привычке встал по правую сторону от Чи Юя и обнял его за плечи левой рукой.
Но Тань Цзянин, глядя прямо на него, сказала серьёзно:
— Поздравляю. Проект завершён. Мечта осуществилась.
— Спасибо и тебе, — ответил Лян Муе. — Тебе, и Лао Чжуну. Вы пожертвовали своим временем, которое могли бы провести с семьёй, чтобы вместе со мной подняться в горы и работать над этим проектом.
— Не за что, — ответила Тань Цзянин. — Перед отъездом Лоцзы спросила, чем я занимаюсь. Сначала я не стала ей ничего говорить, решила, что семилетняя девочка всё равно не поймёт. А потом подумала: наверное, это мы, взрослые, слишком самоуверенно считаем, что дети ничего не понимают. Поэтому на этот раз я сказала ей, что мама снимает фильм. Документальный фильм о настоящей истории. О том, как смелые люди отправляются в приключения по всему миру.
Лян Муе молча смотрел в сторону горной вершины, сверкающей белизной. Лишь спустя несколько долгих минут он тихо сказал:
— В последние несколько лет я совсем не занимался силовыми тренировками, и по сравнению с восхождением четыре года назад сейчас стало гораздо труднее. Нужно снова начать заниматься, нельзя терять базовые навыки. Я думаю... когда Чэнь Лоцзы подрастёт, и если... если ей тоже станут интересны горы и она захочет подняться на вершину, я хочу пойти с ней. Хочу, чтобы мы вместе поднялись на семь тысяч метров, — он поднял левую руку и указал вдаль, — хочу показать ей то место, где её отец получил звонок по спутниковому телефону и узнал, что в этом мире появилась она.
Тань Цзянин опустила голову, и слёзы скатились из её ярких глаз, словно осколки холодных звёзд.
— Не грусти, — снова опустил голову Лян Муе.
Но Тань Цзянин подняла взгляд и вдруг произнесла:
— Муе, на самом деле, он знал.
— Он знал… — Лян Муе застыл.
Продолжение этой фразы было тем, о чём он не смел думать десять лет.
Лян Муе встретил Чэнь Няня сразу после университета. Тогда Чэнь Нянь ещё состоял в альпинистской команде Юньнани. Он был молчалив, сдержан, а Лян Муе — полон амбиций. Вместе они поднимались в горы, ночевали в багажнике пикапа. Лян Муе знал, что Чэнь Нянь не испытывает романтического влечения к мужчинам. Потому его тайная любовь, длившаяся многие годы, была спрятана очень глубоко. Ему казалось, он всё тщательно скрывал, никогда не позволял себе перейти эту грань. И даже больше — он всегда строго требовал от себя справедливости и честности и относился к Чэнь Няню как к другу.
Тань Цзянин, охваченная своими чувствами, продолжала:
— Всё в порядке. Ты ведь знаешь, какой он был... не умел выражать свои чувства. И раз он молчал, я тоже не могла ничего сказать.
Лян Муе ничего не ответил.
Тань Цзянин смотрела в даль. Её взгляд был очень мягким, будто она ждала, что любимый человек обернётся и посмотрит на неё издалека.
— На самом деле, — медленно продолжила она, — в тот год, на Лхоцзе, Чэнь Нянь тоже загадал желание. Он просил за меня, за нашу семью. Одно, конечно, чтобы наш ребёнок был здоров и счастлив. А второе... чтобы счастлив был ты. Чтобы ты нашёл того, кого полюбишь, и кто будет рядом с тобой на всём жизненном пути.
Лян Муе повернулся к ней, взгляд стал глубже, он пытался скрыть бушующие в голове потоки мыслей.
И тут Тань Цзянин, с немного покрасневшими глазами, произнесла каждое слово чётко и твёрдо:
— Лян Муе, я тоже пришла сюда запечатлеть исполнение этого желания.
С этими словами она сняла с шеи маленькую камеру — тот самый любимый Nikon, который Лян Муе недавно ей передал — и протянула ему, показывая снимок, сделанный несколько минут назад.
На фотографии не было ни Лхоцзе, ни других гор.
Он должен был догадаться. Уже тогда, когда передавал Тань Цзянин камеру, должен был понять. Его Nikon был оснащён объективом с фиксированным фокусным расстоянием 35 миллиметров — недостаточно широким, чтобы снимать панорамы у подножия гор. Это объектив, который называют «человеческим взглядом», потому что он запечатлевает людей, а не пейзажи.
И именно это она и сфотографировала.
Синее небо, белые облака и снежные вершины — всё это лишь фон. Тань Цзянин вложила душу в съёмку только их двоих. Они стояли, обняв друг друга за плечи. Лян Муе повернулся в профиль, опустил глаза и коснулся губами волос Чи Юя.
Примечание переводчика:
Дочь Тань Цзянин зовут 陈洛子, что по системе Палладия будет звучать как Чэнь Лоцзы. Но её имя 洛子 это и есть название горы Лхоцзе. Гора Лхоцзе — это принятое русскоязычное название, соответствующее международной транскрипции тибетского названия ལྷོ་རྩེ་ (Lhotse). Это стандартное название в географии, которое используется в русской литературе и на картах. Но в китайском языке гору называют 洛子峰 (Luòzǐ Fēng), и дословно по китайской транскрипции это звучит как Лоцзы. Напомню, что именно Лян Муе дал девочке это имя. Они тогда с Чэнь Нянем (её отцом) были вместе на этой горе, когда узнали, что у Чэнь Няня родилась дочь.
Фото Гималаев, но сделанное со стороны южного склона. Тут можно разглядеть все вершины вокруг Эвереста.
Ещё раз пирамида Мани:
Автор предлагает послушать песню китайской группы Supper Moment. Название песни переводится как «Бесконечность» https://www.youtube.com/watch?v=4PACFmxlHm8
Перевод песни в моей интерпретации:
Мечта
Всё ещё звучит звонко в кромешной тьме,
Всё ещё поёт громко,
Всё ещё ждёт, когда мир наградит меня аплодисментами.
Пусть это и иллюзия, но пока не поздно —
Попробуй найти дорогу, которую потерял.
Когда-то я хранил веру в сердце,
Тысячи, десятки тысяч раз падал и получал раны,
И начал бояться оборачиваться,
Бояться искать ту истину,
Что осталась позади
И даже завтрашняя мечта
Уже не желает быть высеченной в камне.
Я ступаю на бесконечный путь.
Всё, что осталось в прошлом —
Это искры, которые угасли и рассеялись.
Но я разожгу их снова,
Вновь вспыхнет пламя воодушевления.
Может быть, в конце не будет идеальной точки,
Но я всё равно упрямо пойду вперёд,
Смело отправлюсь преодолевать препятствия —
Одно за другим.
Я ступаю на этот бесконечный путь.
Кто решает, что в тебе — уродство, а что — красота,
Кто скажет, в чём ты велик, а где ничтожен?
Оставь позади эти колкие, насмешливые советы.
Что ранят тебя до глубины души.
Жизнь — как мечта,
Борьба, что длится до самой старости.
Мечта
Живёт в ожиданиях других, ждёт награды,
В конце ты и сам начинаешь верить,
Что в твоём сердце больше нет смелости,
И горячая кровь застыла, покрылась инеем.
Ты начинаешь останавливаться, медлить,
Начинаешь привыкать к уступкам,
Но внутри всё ещё тлеет протест —
Ты не хочешь стать лишь чьим-то подобием,
Поэтому пусть даже из последних сил —
Борись, дай себе поддержку!
Слишком много идей разбилось о стены,
Слишком много мечтаний было подавлено.
Молчание — вот как мы платим за время,
Но в небе всё ещё светит закат, указывая путь.
Я ступаю на бесконечный путь.
Всё, что осталось в прошлом —
Это искры, которые угасли и рассеялись.
Но я разожгу их снова,
Вновь вспыхнет пламя воодушевления.
Может быть, в конце не будет идеальной точки,
Но я всё равно упрямо пойду вперёд,
Смело отправлюсь преодолевать препятствия —
Одно за другим.
Я ступаю на этот бесконечный путь.
Кто решает, что в тебе — уродство, а что — красота,
Идём вперёд, путь широк и далёк.
Сложи ладони в молитве.
Жизнь — как мечта,
Борьба, что длится до самой старости.
И пусть мечта эта,
Будет вечной борьбой.
http://bllate.org/book/12440/1107864
