Готовый перевод Phoenix Man / Феникс из курятника [❤️] [✅]: Глава 8

Грохот поезда, как злобный метроном, долбил по ушам, набивая ритм куда более мерзкого представления.

Фу Шуай, не торопясь, уверенной пятернёй опускал руку всё ниже, пальцами вычерчивая по чужому телу какие-то свои извращённые пируэты.

Чжихуэя передёрнуло так, что волосы на затылке встали дыбом. Нет, если мужик терпит подобное унижение — это уж даже не кастрация, это полный моральный суицид.

Не раздумывая, он отшатнулся, кое-как увеличив дистанцию, и с ходу отправил кулак в сторону самодовольной физиономии Фу Шуая.

Жаль, удар лишь по касательной скользнул по веку — в следующий миг железная хватка перехватила руку, выкрутила за спину. Откуда-то, как фокусник из шляпы, Фу Шуай выудил наручники и с хрустом защёлкнул их на запястьях Чжихуэя.

— Какой горячий.. — довольно зашипел он. — Я прямо тащусь! Давай, сладкий, ещё поцелуй подари.

— Ты… ты, сука, отпусти меня к чертям собачьим!

Тесный вагончик моментально превратился в филиал отдела по борьбе с сексуальными преступлениями. Форменные погоны и звёздочки были здесь разве что декорацией к этому грязному спектаклю.

В неразберихе Чжихуэю успели изрядно растрепать форму — пуговицы разлетелись, на свет вылезли крепкие грудные мышцы. В повседневке за мундирами этих рельефов и не разглядишь, а тут, на беду, всё как на витрине: гладкий торс, рельефный пресс, прямо рекламный буклет для любителей армейского фитнеса.

Фу Шуай, как истинный ценитель прекрасного, сперва с жадностью оглядел это живое произведение искусства. Но затем, переключившись в режим натурального маньяка, принялся облизывать Чжихуэя так, будто перед ним была не человек, а леденец.

Чжихуэй чувствовал, как от подбородка до живота его будто обмазали чем-то склизким, липким, и где-то в глубине желудка забурлило желание рвоты.

— Фу Шуай! Твою мать, отпусти немедленно! — рявкнул он, но тот уже ухитрился зажать ладонью самое интимное место Чжихуэя.

Надо сказать, хоть Чжихуэй и был не святой, и в одиночестве, случалось, предавался греховным утехам, но чтобы кто-то вот так, нагло, да ещё с таким напором… Впервые в жизни. Весь застыл, будто на нерв спину положили, ноги выпрямились, язык прилип к небу, а голос выдавал только невнятные стоны.

Фу Шуай, как истинный извращенец-энтузиаст, развлекался, как кот с пойманной мышью. Но понемногу сам начинал закипать — живое, горячее тело под руками и стонущий «мальчик» под боком сделали своё дело.

А раз уж настроился, зачем терять момент? Фу Шуай, не мудрствуя лукаво, полез расстёгивать штаны, готовясь «завоевать девственные земли».

И вот, когда два довольных, разгорячённых мужских достоинства столкнулись лицом к лицу, Чжихуэй понял: ну всё, к чёрту репутацию, пора орать на весь вагон, пока ещё штаны на нём.

И надо же — словно кто-то его мысли подслушал! За дверью действительно раздался отчаянный вопль:

— Помогите! Спасите! — голос срывался, бил по ушам так, что казалось, барабанные перепонки вот-вот лопнут.

Вслед за этим — глухие удары в дверь, шум, суета, кто-то явно пытался вломиться внутрь.

Фу Шуай и Чжихуэй переглянулись, замерев в нелепом сплетении конечностей и обнажённых тел. Первый опомнился Чжихуэй. Толкнул плечом ошалевшего Фу Шуая:

— Быстро! Наручники сними, мать твою! — прошипел он сквозь зубы. — Ты можешь себе позволить устроить тут этот цирк, тебе всё по хрену. А мне потом с этими погонами и лицом на люди выходить!

Как только Фу Шуай, нехотя, с щелчком отщёлкнул наручники, Чжихуэй молча сгрёб их в карман, бегло поправил расстёгнутую форму, застегнул ремень и, стараясь не смотреть в сторону своего «палача», рывком распахнул дверь.

Но стоило двери приоткрыться, как Чжихуэй инстинктивно отступил назад.

Неудивительно, что дверь едва не выломали с петель: прямо за ней, в несуразной позе, какой-то мужик вцепился ножом в горло девушки лет двадцати с хвостиком. Он, припадая на одну ногу, тащил девушку вперёд, а та упиралась, извивалась, пинала ногами в стороны, и её каблук, оказывается, лупил по двери, где только что происходила совсем иная драма.

Чжихуэй, ведомый профессиональной паранойей, отшатнулся. В нескольких шагах позади уже маячила группа из трёх унылых патрульных и одного полноватого мужичка средних лет. Те, осторожно подкрадывались к захватчику и наперебой уговаривали:

— Братишка, успокойся! Отпусти девушку, не делай глупостей!

Бандит, увидев приоткрытую дверь и двух военных внутри, судя по всему, едва не обделался. Глаза у него вылезли ещё дальше, нож на шее девушки заметно дрогнул, оставив тонкую полоску крови.

Чжихуэй оказался к нему ближе всех. Годы службы, партийные лозунги и патриотическая закваска заклокотали в голове: надо бы, вроде, рвануть вперёд, проявить доблесть, вырвать нож, спасти невинную.

Но Чжихуэй не зря хлебнул армейской каши. Взвесив за и против, он решил не геройствовать. Вид у этого придурка явно был неадекватный, и если кинуться сейчас, нож, скорее всего, мигом воткнётся в девчонку. А уж тогда всем будет счастье: и ему, и ей, и отрапортуют красиво.

Тем более, вон — патрульных целая свора. Пусть пашут. Гражданские дела не их с Фу Шуаем фронт. Защита Родины — да, а вот возня с дураками и ворами — увольте. Так что Чжихуэй, обретя железное спокойствие, застыл в позе наблюдателя.

Фу Шуай, понятное дело, и бровью не повёл. Всё так же, прислонившись к дверному косяку, лениво наблюдал за спектаклем, как за вечерней телепередачей.

Тем временем тот самый мужичок — вероятно, батя девушки — чуть ли не в голос рыдал:

— Молодой человек, да забирай ты эти две тысячи! Я ж их с горем пополам собрал, дом продал, хотел ребёнка в столице лечить… Деньги твои, только дочку не тронь, ради бога, не порть людям жизнь!

Тут Чжихуэй наконец обратил внимание: у бандита на локте висел тёртый чёрный мешочек. Похоже, именно там и были спрятаны злополучные две тысячи — все их семейные кровные.

Чжихуэй мысленно усмехнулся. Кто ездил поездами не первый год, прекрасно знал: в ночных составах промышляют не просто случайные воришки, а целые братки, проверенные временем. Особенно на дальних маршрутах, где пассажиры сладко дрыхнут в своих плацкартах, эти «профи» проходились по рядам, как по рынку.

Причём брали они строго — мигрантов, работяг да одиноких. Если спрятал деньги надёжно — повезло. Нет — прощай, кровные. Даже если в полусне проснёшься, начнёшь что-то орать — в ответ получишь разве что зуботычину. Проснёшься окончательно — а деньги уже в другом городе.

Эта парочка, что перед ними сейчас — сразу видно, деревенские. По лицам написано: честные до наивности. Батя, в панике, сам сдал все карты — и сумму, и цель, и происхождение средств. Видно, нарвались на какого-то щипача, застукали за делом, да попытались вернуть деньги. А тот, раз уж застукали, решил: раз начал — так до конца, чем зря время терять?

Патрульные же, как на подбор, стояли стеночкой, разве что лозунгов не выкрикивали. Чжихуэй снова скривил губы. Хорошо он знал эти рожи — один маршрут, одни и те же «птички». Случайности тут не бывает. Связи между железнодорожными «фишками» и доблестной охраной вагона тянулись такими нитями, что хоть паутину плети.

Если особо не борзеть, делиться с кем надо, вовремя подкидывать «подарочки» по ведомственной иерархии — чего бы, собственно, и не прикрыть глаза? Деньги любят тишину, а все мы тут, по большому счёту, в одной лодке. Глянул в другую сторону — и живи спокойно. Чего зря шум поднимать?

Но сейчас дело запахло палёным. Такое представление развели, что, наверное, весь вагон уже уши навострил. Пассажиры, зевающие в полусне, теперь таращились, как в театре, а патрульным поневоле пришлось оба глаза вытаращить и включить режим бодрости. Да и командные выкрики из-за плеча сыпались бодро, как в учебнике по борьбе с терроризмом.

А в этот момент поезд, словно прочувствовав атмосферу, начал медленно сбавлять ход. Оказалось, подъехали к какому-то захолустному полустанку. За окном — поля кукурузы до горизонта, только кончики колосьев в такт качаются. Ещё немного — и хватай ноги в руки: соскочи с подножки, и скройся в бескрайнем зелёном море, ищи ветра в поле.

Чжихуэй уставился на тот самый чёрный мешок в руках бандита. Две тысячи юаней… В его родной деревне за такие деньги можно было бы поставить себе добротный дом с двумя сараями впридачу.

Две тысячи, спасительные, выстраданные. А если они исчезнут? Какая это будет бездна — потерять не просто деньги, а последний шанс.

На самом деле, попасть в военное училище никогда не входило в планы Чжихуэя.

Он мечтал совсем о другом — поступить в педагогический университет, стать учителем. Простая, мирная профессия. Но поступление в обычный университет означало лавину расходов: регистрационные сборы, заоблачные контракты, да ещё и жить на что-то надо.

Всё семейство тогда не один вечер сидело, головы ломало. Отец, мать, младшая сестрёнка — вчетвером считали, прикидывали, к чему сердце лежит, а к чему карман дотянется.

В итоге отец плюнул на всё, продал участок земли, наскреб две тысячи — ровно на два года обучения. Чжихуэй уже было радовался, предвкушая университетскую жизнь, но тут отцовская почка дала трещину. Болезнь свалила старика с ног, и те самые две тысячи улетучились как сквозняк, ушли на аптечные чеки и больничные счета.

Тогда дом в семье словно затянуло тяжёлым облаком. Выход подсказал, как водится, классный руководитель: мол, парень смышлёный, поступай в военное училище — и кормят, и учат, и платить не надо.

Когда пришли результаты экзаменов, Чжихуэй легко прошёл конкурс в педагогический — баллов хватало с лихвой. Но одновременно пришло письмо из военного училища: поздравляем, зачислен.

В тот день, когда он садился в поезд, сердце рвалось, как пойманная птица. Не хотел он в ту армию. Даже сказал отцу: мол, подожду пару лет, пересдам экзамены, поступлю в педагоги. В ответ получил крепкий отцовский пинок — прямиком на подножку поезда.

С тех пор прошло много лет. Казалось бы, армейская шинель уже приросла к плечам, но иногда, особенно в такие моменты, Чжихуэй ловил себя на мысли: а что, если бы тогда было у него две тысячи? Разве не могло быть иначе? Сейчас бы он стоял не в этом вагоне среди липких запахов дешёвого перегара и пота, а читал бы уроки в какой-нибудь средней школе. Жил бы простой жизнью, с книжками, учениками, уютными вечерами. Не топтался бы по казарменной муштре, как в монастыре без права голоса.

Эти мысли глухо стучали в висках, как поезд по рельсам. И чем дальше, тем крепче Чжихуэй сжимал кулаки.

Тот самый хитрый ублюдок уже занёс ногу, готовясь соскочить с подножки и раствориться в просторах кукурузного рая. В кулаке он по-прежнему сжимал драгоценный мешочек — там лежали две тысячи, не просто деньги, а, считай, чьи-то жизни.

Чжихуэй смотрел на этот мешок, как голодный пёс на кость. Чёрт подери, в тот момент ему показалось, что в этом тканевом кульке хранился не только чей-то спасительный капитал, а и весь его собственный не сбывшийся сон — тот самый, о котором он так долго не давал себе думать.

Мужик, как известно, зверь горячий, и если уж кровь забурлила, сносит крышу, превращая кого угодно в Джеки Чана.

В мгновение, когда воришка повернулся к выходу, Чжихуэй, не раздумывая, метнулся вперёд и мёртвой хваткой вцепился тому в поясницу. Завалил как подкошенного. А тот, истеричный батя, что пару минут назад заливался соплями, моментально воспользовался случаем: подскочил и, ни секунды не думая о том, кто кого держит, выдрал из руки мерзавца свой спасительный мешок.

Вот тут Чжихуэй и подумал, что зря вообще связывался.

Конечно, почему это живых героев в природе почти не осталось? Да потому что всех давно прирезали, а дураков без страховки больше не рожают.

Ну что тебе стоило, старик, сперва зафиксировать мерзавца, а уже потом кидаться за кошельком? А так — на тебе! Лезвие ножа уже мелькнуло у Чжихуэя под рёбрами, времени даже чертыхнуться не осталось.

Впрочем, в критические моменты настоящего братана лучше не придумаешь. Фу Шуай, этот ходячий источник проблем, откуда-то появился, как дьявол из табакерки, и в два движения вывернул руку бандиту так, что в плече хрустнуло.

Чжихуэй не растерялся: тут же достал из кармана злополучные наручники и защёлкнул их на запястьях горе-разбойника так туго, что тот аж зашипел.

Пассажиры, до того затаившие дыхание у окон, загудели, хлопая в ладоши, как на цирковом представлении. Простецкий провинциальный перрон вдруг наполнился теплом, законопослушностью и каким-то советским соц реализмом — мир, дружба, жандармы.

А когда сам начальник станции, сияя, прибежал пожимать руки, Чжихуэй впервые в жизни почувствовал себя героем перед камерой, чуть ли не живым плакатом с надписью «Служу Отечеству». Смуглая физиономия расплывалась в улыбке шире степи.

Фу Шуай, впрочем, прислонился к стенке вагона, лениво жуя невидимую соломинку и не спускал взгляда с Чжихуэя. Этот взгляд больше напоминал, то как падальщик приглядывает за подыхающим телёнком.

Однако сияние на лице Чжихуэя мгновенно сошло на нет, как только один из молодых патрульных тихонько нагнулся и что-то шепнул ему на ухо.

Поезд снова тронулся, а Чжихуэй стоял с лицом, словно только что укусил лимон. Лоб, челюсть, всё перекосилось, будто собирался кому-то врезать прямо сейчас.

Фу Шуай тут же подкатил, скривив свою стандартную ухмылку:

— Ну что, наш славный капитан-герой, разве не стоит сказать спасибо своему спасителю?

Чжихуэй мельком глянул на открытые настежь двери вагона, удостоверился, что на сей раз ничего подозрительного вокруг нет, и смачно хмыкнул носом.

Фу Шуай не унимался:

— Что патрульный шепнул? Неужто этот бедолага попросил оплатить расходы на лечение?

От этих слов у Чжихуэя аж кровь в висках застучала. Лицо побагровело, и лишь после долгой паузы, через стиснутые зубы, он процедил:

— Этот, с позволения сказать, полицейский спрашивает… «Братан, ты что, серьёзно? Такие надёжные наручники! Где взял? В каком секс-шопе закупаешься? Мы с коллегами обломались открыть, будь другом, одолжи ключик.»

http://bllate.org/book/12433/1107216