Готовый перевод City of Angels / Город Ангелов [❤️]: Глава 19

А-Чун некоторое время гладил Нин Юя по волосам, затем наклонился, чтобы взглянуть ему в лицо. Глаза парня слегка красными — то ли от смущения, то ли по другой причине.

Он рассматривал его молча, пока Нин Юй наконец не произнес:

— Хочу курить.

Голос его звучал хрипло, и А-Чун спросил:

— Что-то не так?

Нин Юй покачал головой. Говорил тише обычного:

— Немного больно. Не так приятно, как в первый раз. У тебя... осталось то, что я вдыхал?

А-Чун наконец понял. Он притянул Нин Юя к себе, коснулся губами его щеки:

— Больше не будем этим пользоваться. Часто — вредно.

От этого поцелуя всё тело Нин Юя онемело, а в голове на мгновение стало пусто.

Но внизу действительно было больно. В этой позе А-Чун входил особенно глубоко. Последние несколько толчков Нин Юй едва мог держаться — его конечности дрожали, удовольствие смешивалось с болью, а где-то на краю сознания шевелился легкий страх. Лишь когда боль от растяжения стала по-настоящему острой, он, преодолев стыд, начал бормотать грязные слова.

— Дай мне сигарету, — глухо попросил Нин Юй. — Мне... нехорошо.

А-Чун курил сам, но не спешил протягивать ему другую. Уголок его рта кривился в беспечной ухмылке:

— Курить часто — тоже вредно.

— Больно, — Нин Юй вцепился в его плечи, на лице читалась борьба эмоций. — Зажги мне.

А-Чун оставался невозмутим:

— Сигареты — не «Rush». От них не станет легче. — Он высвободил одну руку, шлепнул Нин Юя по бедру. — Ты хотел быть сверху — я разрешил. Теперь боишься боли? Неужели так сложно угодить?

Нин Юй бросил на него взгляд исподлобья:

— Тогда давай поменяемся. Один раз тебя трахну.

— Детка, это уже третий раз, когда ты заявляешь, что хочешь меня трахнуть. — А-Чун склонил голову, изучая его. — А я вроде говорил, что предпочитаю сам быть сверху. Неужели забыл? Ты хочешь меня трахнуть, но вообще представляешь, как это делается?

Они продолжали разговаривать в этой откровенной позе, пока внезапно не повисло молчание. А-Чун всматривался в лицо Нин Юя и, заметив его растерянность и смущение, наконец рассмеялся — стало как-то легче на душе.

— Что есть, то есть, не усложняй. Он потушил сигарету, притянул Нин Юя ближе и поцеловал в щёку. — Бойфренд.

С этими словами он шире раздвинул ноги, обхватил ладонями талию Нин Юя и резко двинулся навстречу снизу.

Нин Юй был сверху и не понимал, откуда у А-Чуна берутся силы так мощно входить в него, будто тот совсем не уставал.

Шершавые пальцы снова и снова скользили по его коже, будто успокаивая. Но сердце Нин Юя всё равно бешено колотилось — смесь паники и страха. Быть оттраханным в трезвой памяти оказалось совсем иным опытом: мысли неумолимо затягивало в какую-то тёмную пучину.

— Когда занимаются сексом двое в отношениях… — Нин Юй смотрел на тонкие губы А-Чуна. — Они целуются?

— Целуются.

— Тогда почему мы не целуемся?

— Потому что ты меня не впечатлил, вот и не хочу. А-Чун усмехнулся. — Ты сверху, а двигать тебя приходится мне, глупыш.

Честно говоря, после того как А-Чун показал, как правильно двигаться, стало гораздо приятнее.

Каждое его действие было выверенным, каждое движение — отточенным. Входя в Нин Юя, он спрашивал: «Тебе приятно здесь? Я не слишком быстрый? Хочешь жёстче?» А ещё: «Почему ты не кричишь?»

А-Чун засунул пальцы в рот Нин Юя, играя с его языком, и насмешливо прошептал:

— Ну и щенок. Глаза совсем мокрые. Уже так хорошо, что плакать хочется?

Когда он попал в нужную точку, всё тело Нин Юя содрогнулось. Он застонал вокруг пальцев А-Чуна, а затем, уже не в силах сдерживаться, начал сам опускаться на его член, снова и снова находя ту самую сладкую точку.

Он двигался медленно, но вскоре его движения стали всё быстрее, всё неистовее — он уже не мог себя контролировать.

В ушах звенело от тяжёлого дыхания А-Чуна, от его сбивчивого бормотания — то ли на тайском, то ли просто бессвязные звуки. Нин Юй не понимал ни слова.

А потом А-Чун приподнял бёдра, сильными руками развернул его и посадил сверху. Теперь ему не нужно было учить Нин Юя — тот сам нашёл нужный ритм, нужный угол, при котором волны удовольствия накатывали снова и снова. Он забыл про стыд, про приличия, про всё на свете. Единственное, что он ощущал, — это блаженство, от которого немела кожа головы, а всё тело содрогалось в конвульсиях.

Тело А-Чуна было как жерло вулкана — раскалённое, неумолимое, — и Нин Юй бросался в него снова и снова. Он растекался жидкой лавой, бесформенной массой, которую А-Чун сжимал в кулаке, вытягивал, придавал ей форму — такую, какую хотел.

Глаза А-Чуна горели. Когда он моргал, они вспыхивали, как два далёких огонька во тьме.

Они были одного пола, с одинаковыми телами, но один — сверху, другой — снизу. Они выжимали друг из друга всё: стоны, шёпот, прерывистое дыхание, соки и пот, эмоции и последние капли наслаждения.

А-Чун был так пленителен — словно незнакомец, случайно забредший в жизнь Нин Юя. Его взгляд не был ни холодным, ни тёплым. Он был так близко — кожа к коже, губы к губам, сердце к сердцу — и в то же время бесконечно далёк, неуловим, как тайский ветер, что на миг касается лица и тут же исчезает.

— Ну что, хорошо? — спросил А-Чун.

Нин Юй увидел своё отражение в его глазах. Голос А-Чуна был как наркотик — гипнотизирующий, опьяняющий. От него можно было забыть и о времени, и о себе.

Нин Юй посмотрел на него.

— Хорошо, — выдохнул он.

И в следующее мгновение тишину комнаты, наполненной невысказанным напряжением, внезапно разорвал поток музыки.

А-Чун не включил кондиционер, потому что Нин Юю было нехорошо. В комнате стоял удушливый жар, и они распахнули окна. Их номер находился на третьем этаже отеля, и теперь уличные звуки свободно проникали внутрь.

Внезапно А-Чун поднялся, не вынимая себя из Нин Юя, и легко подхватил его на руки — он был невероятно силён. Передвинув его к краю кровати, он продолжил двигаться, всё ещё соединённый с ним.

Музыка за окном становилась всё отчётливее. Незнакомая мелодия. Они сменили позу: теперь Нин Юй сидел на подоконнике, широко раздвинув ноги, а А-Чун, крепко держа его за бёдра, входил в него. Окно было открыто. Нин Юю не на что было опереться, и он лишь судорожно впивался пальцами в плечи А-Чуна, прерывисто дыша.

— Можно кончить в тебя?

А-Чун спросил это так же вежливо, как если бы спрашивал разрешения поцеловать его.

Нин Юй на мгновение запнулся, затем прошептал:

— Делай что хочешь...

— Это королевский гимн, — А-Чун выскользнул из него, снял презерватив и тут же вошёл снова, резко и глубоко. Его слова прерывались лёгкими, но настойчивыми толчками. — В Таиланде король — самый главный. Его играют перед сеансами в кинотеатрах, на свадьбах...

Тело Нин Юя было прекрасно: здоровое, мускулистое, с гладкой кожей и рельефом мышц, которые приятно подрагивали под пальцами. А-Чун наблюдал, как его грудь вздымается от частого дыхания, как кадык напряжённо двигается при каждом глотке, как его бёдра судорожно сжимаются вокруг его талии.

— ...Хватит болтать, — простонал Нин Юй.

— А почему нет? — А-Чун намеренно замедлил движения, наслаждаясь его мучениями. — Я хочу, чтобы ты послушал гимн. Представь: король наблюдает, как я трахаю тебя. И все остальные тоже видят тебя — они снимают всё на камеру. Завтра ты окажешься на первых полосах газет: "Китаец осквернил королевский гимн во время секса". Ну как?

Нин Юя трахали до полусознательного состояния. И, что страннее всего, чем больше говорил А-Чун, тем слабее становилось его тело. В воображении всплывали картины, которые рисовал А-Чун — и теперь тот казался ему настоящим королём.

Снова послышались влажные, тяжёлые звуки ударов тел, снова А-Чун вошёл в него безжалостно глубоко. Нин Юй чувствовал, как его вталкивают в незнакомый рай. Он застонал, голос дрожал, когда он едва слышно вымолвил:

— ...Помедленнее.

Онемевшая, щекочущая боль нарастала. Гимн уже давно смолк.

Нин Юй боялся даже шумно дышать. Он лишь тяжело вздыхал, принимая его, разум настолько затуманен, что не мог выговорить ни слова. А-Чун снова сжал его лодыжки, и Нин Юй, не выдержав новой волны наслаждения, начал беспорядочно двигаться на его члене. Чем активнее он это делал, тем сильнее заводился А-Чун — и тем глубже входил в него.

И в следующий миг раздались знакомые ноты.

В детстве Нин Юй учился играть на музыкальных инструментах. Даже сейчас, с затуманенным сознанием, он узнал звук скрипки.

Да, внизу как раз шла свадьба. Должно быть, гости уже начали собираться... Мелодия казалась ему знакомой, но у него не было сил вспомнить, что это.

Однако А-Чун прервал его мысли:

— Нин Юй, а как называется это танго на китайском?

— Я... М-м... — Только когда А-Чун перестал двигаться, Нин Юй наконец смог выдавить из себя: — Я... не знаю. Не помню.

А-Чун ненадолго замолчал, а затем неожиданно сказал:

— По-испански оно называется... Por una Cabeza. Сан-цзе очень любила эту песню. Говорила, что если когда-нибудь выйдет замуж, то обязательно включит её во время церемонии. Ещё говорила... что если ей удастся выйти замуж, то она готова будет сделать меня своим "цветочным мальчиком" — самым взрослым в истории.

Тональность мелодии внезапно изменилась. Нин Юй встретился с внезапно потяжелевшим взглядом А-Чуна — и наконец вспомнил название.

Он перевёл дыхание и тихо произнёс:

— По-китайски оно называется... «В шаге от судьбы».

Они занимались сексом, но А-Чун вдруг резко остановился, словно песня оборвала его порыв.

Он закрыл глаза, слушая звучавшую мелодию, будто перенесся в другой мир.

Нин Юй смахнул пот со лба. И тут А-Чун повторил, едва слышно:

— В шаге от судьбы...

И улыбнулся — очень мягко.

— Я на самом деле очень ждал дня, когда Сан-цзе выйдет замуж. Я смотрел тот фильм. Много раз. Сам выучил шаги того танго. Хотел пригласить её на первый танец в день её свадьбы.

Голос А-Чуна стал тише, когда он сказал:

— Нин Юй, давай станцуем.

Нин Юй остолбенел.

Они стояли в обнажённых объятиях, посреди секса, и вдруг А-Чун предлагает: Давай станцуем.

— Я не умею танцевать, — смущённо пробормотал Нин Юй. Кто, чёрт возьми, вообще решает танцевать в таком положении? Это же безумие. — Мы же…

— Это просто. Проще, чем называть себя шлюхой. Начнёшь — и поймёшь.

А-Чун смотрел на него серьёзно.

— Я научу.

В этот момент Нин Юю показалось, что А-Чуну на самом деле всё равно, умеет ли он танцевать. Он просто хотел кого-то обнять.

В голове у Нин Юя это казалось абсурдным, но тон А-Чуна и его взгляд были настолько искренними, словно он приглашал его заглянуть в свой мир.

Внизу песня играла сначала один раз, потом второй. Нин Юй всматривался в глаза А-Чуна, пытаясь отбросить неловкость и сомнения.

Ладно, пусть это будет просто игрой. Всё с самого начала было игрой. Ну и что, если это выйдет немного наигранно и театрально?

А-Чун снял его с подоконника. Его руки обвили талию Нин Юя.

— Левую руку мне на плечо… Давай найдём ритм…

Под его руководством Нин Юй постепенно расслабился.

А-Чун, наверное, не врал. Должно быть, он и правда много раз репетировал этот танец.

— В фильме мужчина был слепым. Когда я разучивал дальнейшие шаги, я тоже притворялся, что не вижу…

Нин Юй шагнул вперёд, ведомый руками А-Чуна. Тот прошептал ему на ухо:

— Левой, правой, пауза, а потом—

В следующее мгновение А-Чун крутанул его. Их лица почти соприкоснулись, щека к щеке, бёдра столкнулись, а тела, покрытые потом, скользили друг о друга.

— Сейчас будет переход. Я отведу тебя в сторону…

И точно — в тот же миг фортепиано взяло новый аккорд.

Смена тональности сделала музыку страстнее и мощнее. В звуках танго Нин Юй видел алеющие платья танцоров, чувствовал жгучую красоту и пыл. В шаге от него стоял другой человек, ждал другой мир. А-Чун тоже был всего в шаге, открывая перед ним новые горизонты.

Нин Юя резко откинуло назад — и тут же вновь притянуло в его объятия.

Шаги А-Чуна были легкими и грациозными, он вел его, сливаясь с ритмом. Скрипка звучала нежно и прекрасно, словно рука А-Чуна, скользящая по его талии.

Он однажды оступился, их босые ноги переплелись.

— Прости... — тихо пробормотал Нин Юй.

— Не извиняйся, — сказал А-Чун. — В танце можно ошибаться. Не говори "прости". — Он сделал паузу. — Вообще не извиняйся так часто. Ты ничего плохого не сделал.

Я ничего плохого не сделал, — мысленно повторил Нин Юй.

А-Чун кружил его, и они двигались по кругу в этом тесном номере, босые, подчиняясь звукам музыки, танцуя то меланхоличное, то страстное танго. Нин Юй чувствовал себя деревянной марионеткой в его руках. Он не умел танцевать, его движения наверняка выглядели нелепо... Но А-Чун смотрел на него так внимательно, так серьезно... Может, он видит перед собой кого-то другого? Сан-цзе? Или того, кого когда-то любил?

Почему... Почему ты смотришь на меня так — именно сейчас?

Разве эта песня изначально была такой громкой? Почему она заполонила все его мысли? Сердце Нин Юя бешено колотилось, его стук заглушал все вокруг. В каком-то забытьи он позволил увлечь себя в новый мир. Мозг будто... перестал работать. Он забыл, кто он.

В этот момент Нин Юй даже представил себя тем человеком, о котором думал А-Чун — сейчас он словно принял его облик.

И тогда, в порыве эгоистичной фантазии, он вдруг подумал: а что, если однажды, на каком-нибудь изысканном приеме, А-Чун улыбнется ему и возьмет за руку, как сейчас, спросив: "Можно пригласить тебя на танец?"

Фантазии были обманчивы, но так прекрасны. Они могли превратить неловкий момент во что-то возвышенное и романтичное.

— Перестань... — прошептал Нин Юй сам себе. — Если ты продолжишь в том же духе... я могу решить, что я тебе нравлюсь.

Песня оборвалась во второй раз. Но музыка продолжала играть — это был уже третий повтор. Прекрати, — подумал Нин Юй. Прекрати, остановись. Черт возьми, хватит усложнять мне жизнь.

В голове у него отчетливо прозвучал голос, сливаясь со звуками пианино, скрипки и аккордеона: «Прогресс: „Влюблённость в А-Чуна“ — 99%».

А-Чун услышал его слова. Он тихо рассмеялся и сказал:

— Фантазируй смелее, бойфренд. Можешь считать это... нашим свадебным танцем.

Нин Юй закрыл глаза. Сначала усмехнулся, потом стиснул губы.

И в этот момент он наконец понял, что в этом мире самое жестокое.

Жестокими были отношения с заранее известным сроком годности.

Жестоким было осознание, что всё это — ненастоящее.

Жестокой была его нежность.

Жестокой оказалась эта сказка, разыгранная во взрослом мире.

Но самое страшное заключалось в том, что он уже знал. Знал, что всё это фальшиво, что ничто не останется с ним — и всё равно ставил на кон всё, что у него было. Без колебаний. Ради мимолётной возможности.

Ради возможности, которой не существовало.

Примечание:

Имеется ввиду танго из фильма «Запах женщины» Scent of a Woman (1992).

http://bllate.org/book/12422/1106458