Когда Нурхаци был жив, никто не осмеливался выказывать недовольство. А теперь в бело-красном знамени все шепчутся: мол, этот мальчишка — ни боевой славы, ни милости великого хана, и многие уже рвутся выйти из состава знамени.
Такое, конечно, невозможно, но немало людей с нетерпением ждали, когда Додо опозорится.
Сам Додо прекрасно понимал: завоевать доверие других — задача непростая.
Он задумался и сказал:
— Эрко, через пару дней, как только я пойду на поправку, можно будет пойти с тобой на ваш плац? Посмотреть?
После смерти Нурхаци все восемь знамён пришли в движение, но в белом знамени беспорядков почти не было.
Раньше Додо знал лишь развлечения: то радовался, что отец вернулся с победой и привёз ему подарки, то целыми днями катался верхом ради забавы. Такая перемена к лучшему была поистине редкостью.
Доргонь провёл рукой по лбу младшего брата, как это делал их отец при жизни:
— Наш Додо повзрослел. Если бы отец и мать увидели это с небес, они бы обрадовались.
Он был вовсе не лихим безрассудцем. Просто гнев тогда ослепил его. Теперь же, остыв, он понял: слова Додо полны смысла. Пока жива душа — найдётся и дрова для костра. Нельзя допустить, чтобы мать не могла сомкнуть глаз даже на том свете.
Четырнадцатилетний юноша уже считался мужчиной и не мог прямо сказать: «Я ошибся». Но по его поведению Додо ясно видел: брат сильно изменился.
И этого было достаточно.
Додо спокойно остался во дворе, чтобы выздороветь.
Вскоре наступил первый день девятого месяца — день церемонии провозглашения Хунтайцзи великим ханом.
К тому времени Додо уже почти поправился. Он стоял среди прочих бэйлеев и вместе со всеми громко возгласил: «Да здравствует великий хан!» — что подняло дух собравшихся.
Он незаметно взглянул на Доргоня, стоявшего рядом. Лицо старшего брата снова стало невозмутимым, не выдавало ни радости, ни гнева.
И этого было достаточно.
Затем Хунтайцзи начал своё выступление. Точнее, не выступление, а скорее внушение — ведь только заручившись поддержкой всех, он мог спокойно занять трон великого хана:
— Я не подведу вас! Воплощу завет отца и объединю Поднебесную!
Как бы там ни было, его речь всколыхнула кровь в жилах каждого.
В тот же день он объявил ещё одну новость:
— …Минская империя, узнав о кончине отца, собирается направить послов с соболезнованиями.
— Соболезнования?! Да чтоб их! Какое лицо у них такое, чтобы приходить с соболезнованиями?! — возмутился Манггультай, один из трёх великих бэйлеев, пятый сын Нурхаци и глава сине-красного знамени. Крупный, грубый и вспыльчивый, он продолжил: — Если бы не Юань Чунхуань, этот проклятый убийца, отец не получил бы ранений! Они явно не для соболезнований придут — хотят посмеяться над нами!
Хунтайцзи задумчиво произнёс:
— Не думаю, что они придут смеяться. Скорее — проверить наши силы.
— Отец умер, и Мин хочет выяснить, насколько мы сильны, чтобы потом решать, как действовать дальше…
Манггультай фыркнул:
— По моему мнению, пусть катятся прочь! Придут хоть сотней — я их так отделаю, что зубы искать будут!
По его мнению, Минская империя просто издевалась над ними.
Додо не слишком разбирался в истории, но сейчас ему тоже показалось, что действия Мин были, мягко говоря, неприличными: убили отца — и теперь приходят «соболезновать». Реакция Манггультая и других была вполне предсказуема.
Не только Манггультай, но и второй из трёх великих бэйлеев, Аминь, придерживался того же мнения. Дайшань же предпочёл промолчать — фактически воздержался.
Кроме находившегося под домашним арестом Аджигэ, среди младших бэйлеев были ещё трое: Цзирхалян, младший брат Аминя, а также Доргонь и Додо.
Хунтайцзи обратил на них взгляд:
— А вы что думаете?
Женчжэни были мастерами войны — в этом вопросе сомнений не возникало. Все они отлично умели строить войска и вести бой, но в вопросах стратегии и дипломатии зачастую проигрывали.
Хунтайцзи хотел проверить способности бэйлеев и выяснить, кого из них можно будет использовать в будущем.
Цзирхалян, разумеется, поддержал своего старшего брата Аминя.
Тогда Хунтайцзи перевёл взгляд на Доргоня.
Тот отвёл глаза, не желая встречаться с ним взглядом, и сказал:
— По-моему, если Мин присылает послов с соболезнованиями, их следует принять.
Едва он договорил, как Манггультай презрительно фыркнул:
— Ты ещё ребёнок! Что ты понимаешь? Неужели забыл, как погиб отец?
— Но великий бэйлей, — возразил Додо, не обращая внимания на гнев Манггультая и глядя прямо на Хунтайцзи, — не забывайте: наше государство Цзинь — не дикарское племя. У нас есть достоинство и величие. Если мы без раздумий откажем Мину или даже убьём их послов, чем тогда мы отличаемся от варварских племён?
Он и сам думал точно так же, как Доргонь.
— К тому же, — продолжал он, — в прошлый раз, когда отец потерпел поражение от Мин, решающую роль сыграли не только красные пушки, но и военная стратегия противника. Это прекрасная возможность изучить их тактику поближе…
Чем дальше он говорил, тем яростнее становился Манггультай:
— Ты ещё хуже своего брата! Как ты смеешь поднимать дух врага и унижать своих?
Хунтайцзи бросил на него строгий взгляд:
— Сегодня мы всего лишь обсуждаем возможные варианты. Каждый вправе высказать своё мнение.
Затем он снова посмотрел на Додо и одобрительно кивнул:
— Продолжай, Додо!
— Я слышал, что в тот день минским войском командовал Юань Чунхуань. Если бы я был великим ханом, я бы не только согласился принять послов Мин, но и лично пригласил бы Юань Чунхуаня, чтобы испытать его в поединке.
— Все знают: Мин уже давно гниёт изнутри. Если бы не Юань Чунхуань стоял во главе их армии, отец, возможно, и не получил бы тяжёлых ран… Мне очень любопытно узнать, в чём его особое мастерство.
Хунтайцзи расхохотался:
— Доргонь, Додо! Вы поистине достойны любви, которую отец питал к вам при жизни!
Он повернулся к собравшимся и громко провозгласил:
— Я считаю, что Доргонь и Додо совершенно правы! Самоизоляция — не путь к процветанию. Отец завещал нам: хотя Мин и превратился в гнилую колонну, он всё ещё огромное дерево, и свалить его быстро не получится. Если у нас появится шанс заключить перемирие с Мином, почему бы этим не воспользоваться?
Его слова вызвали бурю возражений.
Ведь до сих пор между Цзинь и Мин никогда не было мирных переговоров. Для Мин Цзинь был всего лишь бандой разбойников во главе с Нурхаци, а для Цзинь — будь то Мин или другие племена — всегда существовал лишь один путь: сражаться. Переговоры казались бесполезными.
Хунтайцзи, впервые после восшествия на престол, столкнулся с сопротивлением. И на этот раз он проявил твёрдость: несмотря на протесты трёх великих бэйлеев, он единолично принял решение.
Так церемония коронации завершилась в раздоре.
По дороге домой Додо и Доргонь шли позади всех. До них доносился гневный голос Манггультая:
— …Эти два мальчишки ничего не смыслят — это одно. Но Хунтайцзи уже за сорок! Как он мог так опростоволоситься? Ведь мы договорились: трое великих бэйлеев будут править вместе с ним! Прошло всего несколько дней, а он уже забыл свои обещания?!
Манггультай имел за плечами множество боевых заслуг — вот почему смел говорить такие вещи при всех.
Он был зол.
Зол, что Хунтайцзи стал великим ханом. Ведь по заслугам он превосходил Хунтайцзи, да и старше был… Почему именно он?
Аминь тоже был недоволен, но молчал.
Он прекрасно понимал своё положение: его отец, младший брат Нурхаци, пытался свергнуть его и был заточён в тюрьму, где и умер. Аминь с детства рос при дворе дяди и научился гнуться, как ива.
Додо и Доргонь молчали, пока не отстали от остальных. Тогда Доргонь сказал:
— Додо, сегодня ты сказал слишком много. Теперь, когда отца и матери нет с нами, а двенадцатый брат под арестом, если что случится — некому нас защитить.
— Я знаю, эрко. Именно поэтому нам и нужно проявить себя. Теперь на нас самих всё и зависит.
Додо видел ситуацию иначе:
— Люди всегда тянутся к тем, кто выше. Если великий хан нас поддержит, это пойдёт нам только на пользу, даже если кому-то это не понравится.
Во-первых, весь наш бело-красный стан узнает: у нас есть покровительство. Во-вторых, Хунтайцзи ищет себе надёжных помощников — это наш шанс проявить себя. Только боевые заслуги могут заставить других уважать нас.
Он понизил голос:
— К тому же, Манггультай и Аминь нарушают порядок. Великий хан молчит, но терпит ли он такое? Эрко, мы должны ухватиться за этот шанс!
Доргонь понимал: в словах брата есть здравый смысл, но всё же это слишком рискованно. Манггультай и Аминь не из тех, кто готов проглотить обиду. Не посмеют они спорить с Хунтайцзи — значит, всю злобу выместят на них, братьях.
Так и вышло.
Уже к полудню в бело-красном знамени начались волнения. Люди требовали выйти из состава знамени и присоединиться к сине-красному знамени Манггультая. Раньше сине-красное знамя всегда находилось под личным управлением великого хана, но Хунтайцзи передал его Манггультаю — настолько велики были его заслуги.
Люди стремятся вверх, как вода течёт вниз — это естественно. Раньше в бело-красном знамени никогда не было таких беспорядков. А теперь более ста воинов громко скандировали в лагере: если их не переведут в сине-красное знамя, они лучше умрут.
Услышав эту новость, Додо был потрясён. Он даже не стал дожидаться обеда, вскочил на коня и помчался в лагерь.
Государство Цзинь было завоёвано в седле. Женчжэни умели сидеть верхом раньше, чем ходить. Додо, как глава знамени, был искусным наездником.
Когда он прибыл в лагерь, там уже собралось более двухсот бунтующих:
— Мы вступили в Цзинь, чтобы прославиться в боях! Ещё при жизни старого хана нас насильно зачислили в бело-красное знамя — мы и тогда не хотели! Теперь старый хан умер, и мы больше не боимся! Мы хотим в сине-красное знамя!
— Верно! В сине-красное знамя!
— Какой прок оставаться здесь? Это же верная смерть! Лучше рискнуть!
Среди них было много пленников, захваченных Нурхаци при покорении восьми племён. Они и раньше недолюбливали Цзинь, а теперь, после смерти хана, чувствовали себя свободнее.
Додо сидел на коне и не спешил подходить ближе. Он искал тех, кто возглавлял бунт.
Он понимал этих людей: их подстрекали, но страх смерти был реальным.
Государство Цзинь создавали восемь знамён. Каждое знамя возглавлял свой глава, но в походах все равны: если приказывают идти в бой — идёшь, независимо от возраста своего главы. Никто не спрашивает, мал ли тебе лет.
На поле боя все подчиняются верховному полководцу. Обычно войсками руководили четыре великих бэйлея. Первый бэйлей указывал — ты бил. За неповиновение — смерть.
Воины делились на разряды. Самые несчастные — те, кто шёл в первом ряду. Воины жёлтого и жёлто-красного знамён великого хана никогда не становились первой линией. Три великих бэйлея тоже берегли своих. А вот бело-красное знамя, у которого нет влиятельного покровителя, постоянно отправляли на самый опасный участок.
Их глава — мальчишка без заслуг и влияния. Оставаться в бело-красном знамени — значит ждать смерти.
К тому же сегодня распространился слух: сине-красное знамя готово принять их, стоит только выйти из бело-красного.
Если не сейчас — то когда?
Додо заметил, что громче всех кричал мужчина с густой бородой, лет тридцати-сорока, с грубым, злым лицом. Если не ошибался, это был пленник из племени Ницяньвайланя, насильно зачисленный в бело-красное знамя.
Он пользовался авторитетом среди воинов, и за каждым его словом следовала волна одобрения:
— Все знают: при жизни старого хана нашего маленького бэйлея особенно жаловали. Если кто-то пытался отправить нас в авангард, старый хан сразу вставал на нашу сторону.
Теперь старый хан умер. Великий хан сам еле держится на троне — как он может нас защитить? Разве он пойдёт на конфликт с тремя великими бэйлеями ради нашего маленького бэйлея?
http://bllate.org/book/11251/1004927
Готово:
